Читать книгу Постабортный синдром: формирование, диагностика, психологическая помощь. Пособие для специалистов - - Страница 18

Одно из самых больших заблуждений в теме абортов – это считать, что беременная женщина сама единолично принимает решение о прерывании беременности, и ответственность целиком лежит на ней. Это крайне редкие истории, когда беременная в полной тишине, абсолютно одна идет на аборт. И это тоже тревожный признак про качество ее окружения. Что же за люди такие вокруг нее, что она вынуждена, никому ни сказав ни слова, принимать столь важное решение в тайне. Да и даже если она все делала в тайне – есть врач, медсестра, как минимум, у которых имелась психологическая возможность влиять на решение женщины. И даже если женщина все решила в тайне одна, то ответственность отца ребенка и родных в том, что они создали такие отношения с женщиной, что она не могла прийти к ним за советом, попросить поддержки, наверно заранее понимая, что получит в ответ.

В настоящее время в РФ есть закон об обязательном предабортном консультировании. Но раньше такой практики не было. И те, кто сейчас приходят с постабортным синдромом к психологу, не имели тогда такой возможности поговорить с кем-то искренне.

Помимо специалистов в большинстве случаев вокруг беременной есть как минимум 2—3 человека, активно участвующих в принятии решения. Чаще всего – это отец ребенка и ее мать. Это самые частые действующие лица в моей практике предабортного консультирования. А еще сестры, подруги, свекрови, врачи, отцы, братья, друзья, коллеги по работе. И каждый из знающих о зачатии вносит свой вклад в принимаемое решение, в качество психоэмоционального состояния беременной женщины.

И каждый из знающих о зачатии вносит свой вклад в принимаемое решение, в качество психоэмоционального состояния беременной женщины.

Аборт – это всегда разговор о том, кто «прав», кто «виноват», и кто виноват больше. Разговор о мнимой вине и реальной. И сила эмоциональной боли после аборта напрямую связана со степенью осознаваемой вины за свое поведение в процессе принятия решения. Но очень часто пропорции «вины» распределены несправедливо, поскольку клиент находится в плену деструктивных семейных сценариев, патологических психологических игр внутри семьи, типа «треугольника созависимости Карпмана».

Пример ситуации.

На консультацию пришла студентка Лера, 20 лет. Три месяца назад сделала аборт. После – разрыв отношений с отцом ребенка Максимом. Основная боль связана с потерей отношений, так как любит его до сих пор. У нее нарциссичная мать, психологически слабый отец во всем вторящий матери. Они надавили, заставили, принудили. Словом, сделали все, чтобы склонить Леру к аборту. Рисовали ужастики, обесценивали Максима, давили на нее, манипулировали так искусно, как это умеет делать нарцисс. Конечно, под соусом «мы спасаем тебе жизнь, чтобы ты ее не сломала». Предложение Максима о свадьбе полностью потонуло и заглушилось в родительском давлении. Но Лера настолько эмоционально подавлена матерью, что на встрече с психологом искренне объявляет, что мать «святая», что мама «хочет добра». Хотя мать по факту поставила ей ультиматум «или с мамой, но без ребенка; или уходи к Максиму и будешь самой неблагодарной дочерью в мире». Чувства самой Леры мать слышать не способна, эмпатия атрофирована. Родители – это хоть какой-никакой тыл, а Максим, которого она видела уже только через призму маминой «грязи» – казался хрупким и ненадежным вариантом. Лера жила с родителями, училась на их деньги, сама не работала. Максим также был пока безработным студентом. У Максима и у зачатого ребенка практически не было шансов против «тяжелой маминой артиллерии».

После аборта на консультации Лера всячески защищала маму, одновременно страдая, что Максим ушел. Хотя по факту она сама перестала общаться с Максимом по настоянию матери. После аборта мать была явно довольна, а Лере не с кем было поговорить о своей огромной душевной боли. Лера реально эмоционально не видела, а точнее не находила мужества осознать и озвучить, что бОльшая часть ответственности за аборт и разрыв отношений с Максимом лежат на ее матери и отце. Это ведь так страшно осознать, что «моя мама на самом деле не хочет мне счастья, а хочет держать меня в психологическом подчинении».

И здесь работа с постабортным синдромом – это в первую очередь работа с признанием истинной роли каждого, это необходимость сорвать психологические маски с участников трагедии, которая началась задолго до беременности. Это работа с кризисом в деструктивной семейной системе. Беременность просто вскрыла те проблемы, которые давно существовали в этой семье. А на самой Лере лежит ответственность за необходимость жесткой сепарации от своих деструктивных родителей, которые не желают ей ни реальной психологической взрослости, ни женского счастья. И что по психологическим законам патологических семей у Максима практически не было шанса как-либо спасти ситуацию.

В данном случае работа с Лерой на полное принятие всей ответственности за аборт на себя являлось бы терапевтической ошибкой, так как подкрепляло бы психологическую манипулятивную игру ее деструктивной матери, что «я святая и все правильно советую, а ты слабая, безвольная, глупая, во всем виновата и не способна принимать решения без матери». Реальной терапевтической пользой обладало именно возвращение фигуре матери ее полноты ответственности за обесценивающее давление, оказанное на дочь и отца ребенка. И возвращение отцу Леры его степени ответственности за то, что не защищал долгие годы дочь от тирании со стороны жены. А Лера сохраняла за собой ответственность за отсутствие бунта против матери. Лере нужно было в терапии позволить выразить яростный гнев на мать. Признать, что мать «не святая защитница», а «злая колдунья», имеет не добрые (как декларирует), а эгоистичные мотивы.

Признать, что именно мама стала главным врагом моему счастью – и страшно, и облегчающе одновременно. Именно этот момент «мучительной правды» становится началом здоровой сепарации, которая в таких случаях всегда будет происходить долго и болезненно, потому что нарциссическая мать всеми возможными и невозможными способами будет этому здоровому отделению препятствовать. Это будет очень похоже на «домашние военные действия». И это еще мягкое сравнение.