Читать книгу «Цена призвания» - - Страница 6

Тишина в библиотеке Алтер-Эдж-Холла была особенной – густой и настороженной, будто стены хранили шепот веков. Оливия сидела за полированным столом, пытаясь разобрать готический шрифт в старом сборнике латинских гимнов. Буквы расплывались перед глазами, и от их витиеватых завитков начинала болеть голова.

– Pueri Hebraeorum, – его голос прозвучал прямо над ее плечом, заставив вздрогнуть. – В переводе – «Отроки еврейские». Это песнь на Вербное воскресенье.

Падре Ричард подвинул книгу, и его пальцы легли на страницу. Пальцы были длинными и ухоженными, но без следов барской изнеженности.

– Попробуй прочитать не как текст, а как музыку, – сказал он. – Каждая фраза имеет свой ритм.

Он начал читать, и мертвый язык вдруг ожил. Под его голосом латынь зазвучала то сурово, как стук камня о камень, то мелодично, как ручей. Оливия смотрела на него завороженная. В эти мгновения он переставал быть просто священником – он становился проводником в мир, где слова обретали крылья.

Их уроки стали регулярными. Два раза в неделю, после вечерней мессы, они встречались в библиотеке. Иногда к ним присоединялись другие ученицы, но чаще это были только они вдвоем. Ричард оказался терпеливым учителем. Он не поправлял резко, а мягко направлял, находя неожиданные сравнения.

– Генитив здесь – не просто принадлежность, – объяснял он, – а как лепесток, приросший к цветку. Естественное продолжение.

Однажды он принес футляр с флейтой.

– Латынь дисциплинирует ум, – сказал он, – а музыка – душу. Попробуй повторить.

Он сыграл простую мелодию, и Оливия, не задумываясь, повторила ее на рояле, что стоял в углу библиотеки. Ричард замер, внимательно посмотрев на нее.

– Сыграй еще раз, – попросил он тихо.

Она сыграла. Когда звуки затихли, в комнате повисло молчание.

– У тебя абсолютный слух, – наконец произнес он. – И не просто слух… Ты слышишь не ноты, а то, что между ними. Как будто ловишь эхо между стенами.

С этого дня музыка стала неотъемлемой частью их уроков. Ричард начал приносить ноты – сначала Баха, потом Моцарта, Шопена. Он рассказывал ей о жизни композиторов, о том, как их судьбы отражались в музыке. И постепенно их беседы выходили за рамки латыни и гамм.

Он спрашивал ее о книгах, которые она читала, о ее мыслях. И что самое удивительное – действительно слушал ее ответы. Для Оливии эти часы становились глотком воздуха в затхлой атмосфере пансиона. В его кабинете, заваленном книгами и нотами, она на время забывала о своем одиночестве.

Однажды вечером, когда она играла особенно сложное место из «Лунной сонаты», Ричард встал рядом.

– Здесь, – он легонько коснулся ее запястья, показывая движение, – не сила нужна, а умение уступить, быть мягче. Позволь музыке идти через тебя, а не пытайся подчинить ее.

Его прикосновение было легким, всего на секунду, но Оливия почувствовала, как по ее руке пробежали мурашки. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

В тот вечер, возвращаясь в свою комнату, она понимала – что-то изменилось. Падре Ричард перестал быть просто наставником. Он стал единственным человеком в этом холодном доме, который видел не сироту Морган, а Оливию. Девочку с абсолютным слухом и тоской в глазах, которая постепенно начинала заживать в лучах его внимания.

И где-то в глубине души она с ужасом и надеждой начала понимать, что эти уроки стали для нее гораздо больше, чем просто изучение мертвого языка и старых мелодий.