Читать книгу Тьма любит меня - - Страница 2

НАЧАЛО

Всё началось в тот миг, когда наша семья, такая же обычная, как и тысячи других, попала в аварию. Это случилось неожиданно, предательски, вырвав нас из мирного течения жизни и швырнув в хаос боли и металла.

Мать открыла глаза первой. Её взгляд, затуманенный ударом, скользнул по салону, и её мир рухнул, даже прежде чем она успела осознать происходящее. Она увидела нас – бездыханных, неестественно скрюченных. Отцу досталось по полной: огромный осколок стекла, похожий на ледяной кинжал, торчал у него в виске, а лицо было залито алым, тёплым и липким. Мама закричала, и в этом крике был не просто испуг, а первобытный ужас перед потерей всего, что ей дорого.

– Миша, ты живой? Миша, ответь мне, отзовись!

Но отец молчал. Машина лежала на крыше, превратившись в ловушку из смятого железа и треснувших стёкол. Мать попыталась повернуться к нам, детям, но резкая боль в ноге, зажатой под сиденьем, пронзила её, заставив застонать. От происходящего её сознание отказывалось складывать картину в целое. Что делать? Куда звонить? Кому крикнуть о помощи? А дети… дети молчали. Мне тогда было всего три года, а брату – восемь. Мир для меня тогда был прост и ясен, и даже эта страшная тишина, наступившая после грохота, была просто странной паузой, а не предвестником конца.

Первым очнулся брат. Его голос, слабый и испуганный, прозвучал как луч света в кромешной тьме.

– Мам… мам?!

– Сын, – задыхаясь, отозвалась мать. – Как там Любашка?

– Она молчит.

– Буди её, – приказала мать, и в её голосе пробивалась сталь, та самая, что позволяет не сломаться, когда рушится всё.

– Люба! Люба! – закричал он мне, и его крик, такой родной и знакомый, достиг меня где-то на самой грани забытья.

Я зашевелилась, почувствовав странную тяжесть во всём теле и сладковатый, тошнотворный запах бензина. А затем очнулся отец. Он пришёл в себя не со стоном, а с резким, хриплым вздохом, как человек, вынырнувший из ледяной воды. Его глаза, широко раскрытые, метнулись по сторонам, оценивая ситуацию с солдатской чёткостью, несмотря на торчащий в голове осколок и кровь, заливавшую лицо. В тот момент мы ещё не подозревали, что всё это – лишь прелюдия, первая нота в долгой и страшной симфонии, что начнётся для меня.

Отец, стиснув зубы от боли, начал быстро соображать. Он пинал лбом придавленную дверь, искал слабое место в искорёженном каркасе. В кратчайшие сроки, которые показались вечностью, он сумел вытащить нас всех наружу. Мы стояли на обочине, прислонившись друг к другу – маленькая, пошатнувшаяся группа выживших. И ждали скорую, тщетно вглядываясь в пустую дорогу. Вокруг нас метался «виновник торжества» – молодой парень, чья машина теперь напоминала смятую банку. Он не понимал, что произошло, или не хотел понимать. Он бормотал себе под нос, заламывая руки, и его голос дрожал не от раскаяния, а от страха перед последствиями.

– Я не виновен, это не я… это вы откуда-то выпрыгнули, я не виновен…

Он что-то говорил в дрожащую от ужаса трубку телефона, и по его лицу, больше похожему на лицо испуганного юноши, чем на взрослого мужчину, было ясно – он сам стал заложником этой трагедии. Всё происходило не в шумном, плотно набитом машинами городе, а на пустынной загородной трассе, где мы всего лишь мирно ехали в гости. Мир был тих и безмятежен до этого рокового момента.

Начались разборки – бесполезные, нервные. И в плену этой странной эйфории шока мы не заметили, как из-под смятого капота нашей машины пополз новый, куда более страшный враг. Сначала это был просто запах – резкий, химический, неприятный. Потом появился дымок, едва заметный на ярком солнце, тонкая струйка серого газа, ползущая вверх. Отец, первым осознав новую опасность, рванулся вперёд, чтобы оттащить нас ещё дальше, но его предупреждающий крик застрял в горле. Взрыв прогремел внезапно, оглушительно, вырвавшись наружу сокрушительной волной жара и света. Огненный шар на миг поглотил всё вокруг, а потом отшвырнул нас, как щепки. И все «лавры» этого адского пламени, все его ядовитые поцелуи достались почему-то именно мне, самой младшей, самой беззащитной.

Оттуда, из-под чёрного дыма и обломков, нас всех, обожжённых, в шоке, доставили в больницу. А так как я получила больше всех «аплодисментов» судьбы – больше 80% поверхности моего детского тела было испепелено ожогами – я попала прямиком в реанимацию. Маленькое, трёхлетнее сердце просто не справлялось с чудовищным грузом физических страданий. Врачи боролись, как титаны, пытаясь улучшить ситуацию, но прогресса не было. Они зачем-то продолжали бинтовать меня с ног до головы, и бинты, прилипая к свежим ранам, становились частью моей кожи. А потом, когда приходило время перевязки, их отдирали. Это был садистский ритуал, повторявшийся изо дня в день: хруст отрываемой ткани, мои немые от ужаса глаза и безучастные лица медсестёр. Каждый день становилось только хуже. Кожа лопалась, сочилась сукровицей и кровью. За короткий период я потеряла столько крови, что сомнений не осталось ни у кого.

Врачи вынесли вердикт. Их голос был безжизненным, казённым.

– Она не выживет. Готовьтесь к худшему. А лучше молитесь, вдруг поможет.

– Как же так?! – закричала мать, и в её крике был вызов всему миру, всей несправедливости мироздания.

– Мы делаем всё возможное. Но с такой площадью повреждения никто не выживает. Тем более она такая маленькая.

Елена кричала, все ревели после этих слов. А потом наступила тишина. Тишина смерти.

И однажды я умерла. Не буду лукавить – недолго мучилась, хочу сказать. Сердце, такое уставшее, такое измученное, просто перестало биться. Мониторы зависли на прямой линии, издав пронзительный, леденящий душу звук. Врачи констатировали смерть. Главный врач, мужчина с усталым, потрёпанным жизнью лицом, вышел в коридор, где ждали мои родные. Он даже не смотрел им в глаза.

– Ваша девочка умерла. Соболезную…

Раздались истошные вопли. Мир для моей семьи рухнул окончательно. Бабушка Валя, всегда практичная, даже в горе, внесла свою лепту, пытаясь вернуть всех к страшной реальности:

– Ну что вы орёте, ей это не поможет. Нужно к похоронам готовиться, самогонки побольше купить, ну, для помина… Горе-то какое… – она шмыгнула носом, и в её глазах, помимо расчёта, мелькнула и неподдельная боль.

Но судьба, казалось, ещё не закончила свою жестокую игру. Из реанимации вылетела, словно ошпаренная, молодая медсестра. Она что-то лихорадочно прошептала на ухо врачу. Тот отпрянул, его лицо исказилось недоумением и недоверием.

– Как «нет»? Но она… она же… время прошло!

Не закрыв за собой дверь, он ринулся обратно в палату. Все стояли в коридоре, замершие, с заплаканными глазами, не понимая, почему врач вернулся так скоротечно. Родители пытались заглянуть ему за спину, и тут к ним подошла та самая медсестра, сияя сквозь слёзы.

– Ваша девочка… она дышит. Она жива!

И она попыталась закрыть дверь, как бы ограждая чудо от посторонних глаз. Но мама, с силой отчаяния, схватилась за ручку.

– Это что за шутки?! Только что сказали, что она умерла, а сейчас – жива? Вы издеваетесь над нами?!

– Радуйтесь! – воскликнула медсестра. – Её сердце снова забилось! Это чудо!

Из палаты донёсся голос врача, срывающийся от волнения:

– Пусть кто-нибудь один войдёт!

Но все разом ввалились внутрь, не в силах сдержаться.

– По очереди! – рявкнул врач, но было уже поздно.

Первой подошла мама. Елена подошла к кровати, на которой лежало моё маленькое, забинтованное тело, и взяла мою руку в свою – осторожно, боясь причинить боль.

– Она выживет? – её шёпот был полон мольбы.

– Мы не знаем, – честно ответил врач, протирая лоб. – Сердце остановилось. Я сам не понимаю, как оно снова забилось через такой промежуток времени. Молитесь. Молитесь, может, это поможет. Чудеса… наверное, есть.

Он отошёл к стене, давая место родным. Все по очереди подходили, касались, шептали что-то. Только бабушка Люба не пошла. Она осталась сидеть в коридоре на холодной скамье и заливалась беззвучными слезами, выплакивая всё – и страх, и отчаяние, и слабую, дрожащую надежду.

Прошло время. И, о чудо, я не просто выжила – я стала приходить в себя. Я снова чувствовала солнце на лице, узнавала голоса родных. Но методики лечения в те времена были жестокими. Мне по-прежнему делали перевязки. И каждый раз это было новое испытание. Бинт, присохший к живой плоти, отдирали с лицемерно-бодрыми словами:

– Хватит орать, ты сильная. Сейчас мазью смажем, бинт заменим – и в палату пойдёшь.

– Мне больно, – всхлипывала я, сжимая зубы.

– Всем тут больно, – безжалостно отвечала медсестра, и в её глазах читалась не злоба, а профессиональная усталость и привычка к чужим страданиям. – Не одна ты тут.

И я терпела. Я училась терпеть. Потому что я была не одна тут. Я была среди таких же, как я – выживших, но изувеченных судьбой. И это знание, горькое и взрослое не по годам, стало моим первым уроком в новой, странной и болезненной жизни, которая только началась.