Читать книгу Можжевеловый роман. Цикл повестей - - Страница 4

Залёгшие в памяти путеводные отметки привели меня домой дотемна. То, что я обозвал домом, представляло собой маленький сруб, огороженный частоколом и слабо отдающий радушием. Сторожка скрипела от ветхости, цеплялась за полумесяц остывшим оголовком дымохода; по ту сторону крыльца ждал холод. Клюя носом, я с надеждой открыл топочную дверцу – на колосниках ещё тлела утренняя растопка. Раскочегарить печь мне не составило труда. Валежник полыхнул быстро, дунув в лицо сначала холодком от остывшего металла, а затем едкой завесой дыма, от которой на глаза навернулись слёзы. Когда в сторожку пришло тепло, помимо усталости о себе тут же напомнил и голод. Я принялся искать, куда подевал ранец с сухпайком, и ненароком наткнулся на опустелое ложе моего кота Тимофея… Рассказывать тут особо не о чем. Как-то раз, после семи лет жизни бок о бок со мной, этот ухарь вышел понежиться на солнце и домой не вернулся. С тех пор, оставаясь наедине со своими мыслями, я частенько вспоминаю мудрое изречение: от одиночества мало радости, если не с кем его разделить…

После ужина хлопоты по хозяйству уступили место столь же рутинным, но не обременяющим меня тяготам егерских будней. Я подготовил к перевозу подкормку для птиц, перебрал снаряжение и сел писать отчёт по минувшему акту браконьерства, правда, закончить то дело мне не дал вошедший в сторожку человек.

Я почти сразу узнал в том заиндевевшем мужчине своего напарника. Он был из коренных якутов: среднего (а без обуви даже невысокого) роста, с обожжённым солнцем лицом и маленькими чёрными глазками, которые вечно блуждали в какой-то пустоте, выдавая мечтательность бирюка. Мы достаточно долго проработали вместе, чтобы позволять себе пренебрегать любезностью. Я махнул напарнику на шипящий в горниле котелок с похлёбкой – он одобрительно кивнул и, положив перед моим носом запечатанную телеграмму, вскарабкался на печь. Там мгновение спустя он и засопел, сквозь сон улыбаясь от запаха моей стряпни. Я же не сомкнул глаз до глубокой ночи, снова и снова перечитывая адресованное мне послание следующего содержания: «СЫН НУЖНА ПОМОЩЬ ВОЛКИ СМЕЛЕЮТ ПРИЕЗЖАЙ КАК БУДЕТ ВОЗМОЖНОСТЬ ТВОЙ ОТЕЦ».

Ещё с первого прочтения той телеграммы я внушил себе, что обозначенный в ней отправитель не соответствовал действительности. По мнению сведущих людей, мы с отцом были слишком гордыми, чтобы просить друг у друга помощи. Отчасти это верно. Может быть, и не отчасти, но… раз уж я заикнулся о том, поясню причины такого о нас мнения без утайки.

Фото автора

Посёлок моих родителей лежит на берегу Алдана – в местечке, удалённом от ближайшего города на сотню километров. Паводки там случаются сильные; многие, покидающие посёлок в пору затопления, обратно не возвращаются. Одной весной, пока соседи перегоняли вверх по склону домашний скот, мой отец сидел на веранде и вырезал из кости сувениры для ярмарки, поскольку до нашего двора вода не дошла.

Погода в те дни стояла прескверная. Незатопленные массивы были сплошь покрыты грязью, а тучи так и норовили рухнуть на извивающиеся от ветра лиственницы, запах от которых разносился даже через закрытые окна. При таком раскладе на карауле семейной овчарни приходилось несладко. Но это была моя ноша. Такая же ответственная, как у двух моих старших сестёр, верховодящих в школе; такая же неблагодарная, как у моего младшего брата, остающегося там после уроков мыть полы.

Небо над Сахой уже порозовело, когда мы с дядькой Егором закончили латать брешь в заборе и, покормив скулящих на привязи волчат, пошли отсыпаться перед ночным дежурством. С какой радости Егор Денисович приволок в посёлок то зверьё – сомневаться не приходилось. Вольный в выборе дороги, этот обделённый умом верзила нигде не задерживался надолго – всё бродил по лесам, отлавливая осиротевших детёнышей. Он божился, что продавал их в заповедники и именитые цирки, но честным людям клятвы ни к чему.

До середины ночи наше дежурство шло мирно. Слишком мирно, и, сдурев от скуки, Егор Денисович приложился к бутылке. Поначалу с осмотрительностью, но где-то после десятого глотка чувство меры его покинуло.

Когда под утро псы подняли тревогу, дядька уже не мог связать и нескольких слов. Он постанывал под нашим навесом, умещаясь в нём наполовину, да подёргивал ботинками в такт барабанящему по ним дождю. Так, словно ничего не происходило, словно за главного был я, а не он! Большинство селян тогда сторожило временное стойбище, и, всматриваясь в чуть заметные за дальностью огоньки по его периметру, я (тогда ещё мальчишка) схватился за голову.

Гости заявили о себе к сумеркам – когда дядька Егор собирался с мыслями, а чутьё псов притупилось. Не оплошала в той ситуации только отцовская любимица Лёлька. Чуть подрагивая у моих ног, эта борзая с жадностью водила носом по ветру, но я был слишком растерян, чтобы внимать беспокойству престарелой собаки. В какой-то момент я оттолкнул её от себя, и Лёлька ушла. Молча. А дождь всё лил и лил!

Егор Денисович вернулся в строй немногословным. Приказав мне стеречь волчат, он ринулся вдогонку за чем-то неведомым, но ухмылка от его наказа быстро сошла с моего лица. Стоило заметить, что дядюшкины пленники, которых он якобы нашёл брошенными в лесу, заглушали своим воем непогоду.

Тут-то мне сразу вспомнились Лёлькины тревоги. Я принялся искать её и нашёл. Дверь волчьей клетки, покорёженная и слетевшая с верхней петли, билась о тело этой старушки, но Лёльку не в чем было винить – она всё сделала как надо. Не смутившись моим безразличием, не побоявшись встать на пути матери, пришедшей за своими волчатами. И в награду ей выпала вечная гримаса улыбки под дождём.

К моему появлению волчиха уже вытаскивала из клеточной прорехи одного из детёнышей, не бросив эту затею даже будучи под прицелом. Я не очень боялся её. Скажу больше: чувство восхищения той мерзавкой подавляло во мне ненависть к ней. С отчаянием скуля на оставшееся взаперти потомство, волчица пятилась к забору, глядела на меня чарующими синими глазами, и что-то во мне сломалось тогда. Я видел, как от дядиной пальбы зажигаются окна в соседских домах, понимал, что, найдя Лёльку убитой, отец не пощадит ни волчицу, ни сопящего в её зубах волчонка, но всё равно отпустил их… Старожилы, помнится, любили рассказывать нам, детям, истории о встречах с синеглазым волком. Они все без исключения называли случившееся чудом, считали это предвестником удачи, и всё в таком духе. Что ж, одно из их чудес убило мою собаку, притом совсем не сказочным образом.

Волчица поплатилась за дерзость в шаге от спасения, на секунду ощутив прелесть свободы, как говаривал стрелок, оказавшийся в нужном месте. Пуля пробила её грудь навылет, задев, видимо, и волчонка, хотя его участь осталась тогда для всех загадкой. Он попусту исчез – утонул в реке, как все посчитали, и едва ли кто-то, кроме меня, сожалел об этом.

К рассвету выяснилось, что Синеглазая приходила в посёлок не одна. Три волчьих туши сложили тем утром к ногам довольных мужиков, лыбящихся в объектив фотоаппарата, а вот мой отец был зол не на шутку. Стягивая с Лёльки прокушенный ошейник, он не скупился на ругательства – всё досадовал, что его сын слишком своеволен, что ему недостаёт решительности и хладнокровия!

Забавно. Решительность, хладнокровие… Только это теперь во мне и осталось!