Читать книгу Россия – мой дом. Воспоминания американки, жены русского дворянина, статского советника, о трагических днях войны и революции - Группа авторов - Страница 10

Муж служил в Министерстве иностранных дел, и мы рассматривали наш дом в России как временное жилье. Мы могли, если бы захотели, приезжать в Россию на время отпуска мужа, но поскольку муж всегда служил на Ближнем Востоке, то было невыгодно на короткий срок ездить домой, и в большинстве случаев отпускное время мы проводили в путешествиях. Через восемь месяцев после нашего приезда в Россию муж получил назначение консулом в Багдад.

От самого названия этого города веет романтикой и приключениями, и, хотя мы много лет провели на Востоке, жизнь в Багдаде обещала новые впечатления. Так и случилось. Шли годы. Мы набирались опыта, завязывали отношения. У нас изменилось мнение относительно будущего, появился новый взгляд на международные отношения.

Из-за сильной жары нам предстояло в течение многих месяцев проводить дни в подвале, а ночи на крыше дома, и я плохо представляла себе, как мне удастся вести домашнее хозяйство в этих тяжелых климатических условиях[6].

Кроме того, нам рассказывали страшные истории о скорпионах, ящерицах, змеях, заползающих в дома, а эти представители животного мира никогда не пользовались моей любовью. Но это уже «другая история».

В Багдаде в 1892 году родился наш первенец Георгий. Он стал подарком на день именин мужу и на день рождения мне, поскольку это случилось 12 июля, в День святых апостолов Петра и Павла.

Когда мы вернулись из Багдада, сыну было четыре месяца. Здоровье мужа было сильно подорвано, его сердце не выдержало жаркого климата Багдада. Приступы удавалось снимать, но полностью вылечить сердце не удалось, и оно в конце концов, стало причиной смерти мужа. Мы возвратились из Багдада в ноябре – из тропической жары в русский холод. По мнению врачей, муж должен был пойти на поправку, а вот для ребенка существовал серьезный риск простуды. Однако все опасения были напрасны; это был как раз один из тех вымышленных страхов, которые мы сами себе придумываем, ждем в невероятном волнении и которые, в конечном счете, не сбываются. Возможно, когда-нибудь я напишу книгу о минутах, складывающихся в дни, месяцы и годы, которые тратятся нами на это бесполезное занятие, на трату энергии и нервов. Как правило, я создавала себе трудности заранее, ждала и боялась самого страшного. В данном случае ребенок чувствовал себя прекрасно. Опять оказаться в стране с регулярной сменой времен года после пятилетнего пребывания в Багдаде, в котором было только три периода – жарко, очень жарко, невыносимо жарко, и увидеть снег – что могло быть прекраснее!

Ночью мы бросили якорь в Одессе и утром, выглянув в иллюминаторы, увидели землю, покрытую снегом. Этот зимний одесский пейзаж встретил нас после отъезда в 1889 году, он подействовал на мужа как тонизирующее средство, и с каждым днем ему становилось лучше. Когда мы на поезде доехали до Волочка, где должны были пересесть на почтовых лошадей, уже муж заботился обо мне, поскольку теперь мои силы были на пределе. К счастью, в тяжелые годы мы всегда по очереди «выходили из строя».

Зима была суровой, но снега было меньше, чем обычно; только местами дороги были занесены глубоким снегом. Большие сани на железных полозьях, в которые обычно запрягали почтовых лошадей, были слишком тяжелы для таких дорог, поэтому их заменили на длинные, низкие крестьянские сани без сидений на широких деревянных полозьях. Я сидела, глубоко провалившись в сено, тесно прижав к себе ребенка, и все время боялась, что он задохнется. Почти два дня мы преодолевали милю за милей при непрекращающейся снежной буре. Каждый раз, пока меняли лошадей, муж, отряхнувшись от снега, брал сына на руки. Ребенок, впервые попавший в условия суровой русской зимы, вопреки опасениям врачей, чувствовал себя прекрасно, и мы привезли его домой здоровым, розовощеким и веселым.

Для восстановления здоровья мужа мы оставались в России почти два года. В течение этого времени муж активно занимается проблемами местного крестьянства. Его год за годом избирали в земство, даже в его отсутствие, и, приезжая в отпуск, муж сразу включался в работу. Он очень интересовался вопросами образования и улучшения жизни крестьян. Мужа назначили инспектором школы, пока еще находившейся в нашем имении, и нескольких других школ, расположенных поблизости. Кроме того, он был выборным судьей и присутствовал на заседаниях окружного суда, периодически проходящих в нашем провинциальном городе. Я ходила с мужем на совещания земства и постепенно прониклась крестьянскими проблемами, стала лучше понимать крестьян и отчетливо увидела, что в массе своей они препятствуют любым переменам. С подозрением относясь к любым новшествам, предложенным вышестоящими в их же интересах, крестьяне зачастую мешали осуществлять задуманное своим искренним друзьям, сводя все их усилия на нет.

К примеру, в европейской части России в земствах была хорошо отлаженная медицинская система. В нашей губернии имелись медицинские центры с бесплатной аптекой для бедняков. В каждом центре были врач, медицинская сестра и, как правило, акушерка. Такой центр обслуживал деревни в радиусе 12–15 миль. Земство обеспечивало медицинский центр почтовыми лошадьми, так что крестьянам не приходилось отрывать своих лошадей от работы.

Русские крестьяне, как малообразованные люди во всем мире, больше верили в лечение домашними средствами и в знахарок, которые казались им более знающими, чем профессиональные врачи. Больницы вселяли в них ужас. Меня постоянно осаждали пациенты. Скоро я поняла, что могу многое сделать для них, сотрудничая с врачом, и заставить крестьян поверить в официальную медицину. Я познакомилась с персоналом нашего центра и поняла, как трудно врачам убеждать крестьян в необходимости принимать те или иные лекарства; они упорно не верили в медицину. Таким образом, мы заключили с врачами своего рода договор товарищества, который возобновлялся всякий раз, когда мы приезжали в Россию. В особо тяжелых случаях я шла к врачу и получала инструкцию, как действовать, а врач приезжал при необходимости, или оказывала первую медицинскую помощь, если больного не могли доставить в амбулаторию. В центре было одно место на случай непредвиденных обстоятельств, а также хорошая больница в городе, но потребность в организации небольших больниц, которые уже имели многие земства, становилась все более и более настоятельной; дороги находились в таком плачевном состоянии, что тяжелых больных было опасно везти в больницу. Мы сражались за каждую дополнительную статью расхода, но, наконец, у нас появилась маленькая «северная больница», и теперь уже приходилось постепенно, шаг за шагом, завоевывать крестьян, объясняя и убеждая их в пользе официальной медицины. Расходы по организации больницы лежали на земстве, не считая небольшой помощи от Департамента здравоохранения. Я помню последнюю борьбу на заседании в земстве, на котором рассматривался бюджет больницы. Представители крестьян, превосходившие численно представителей интеллигенции, отчаянно сопротивлялись всему, что, по их словам, было ненужной роскошью. Им казались ненужными большие окна, поскольку они привыкли к маленьким окошкам в избах, расходы на крашеные полы и ванные комнаты на каждом этаже, по их мнению, были неоправданными. Один из крестьян в длинной речи, адресованной моему мужу, представлявшему бюджет, сказал:

– Мы деревенские, а не городские, и не привыкли к таким вещам. Наши родители ходили в русскую баню. У них никогда не было ванн. Они не строили домов с такими большими окнами. И по некрашеным полам ходить ничуть не хуже, чем по вашим дорогим окрашенным. Вам хорошо говорить, но деньги пойдут из наших карманов.

Муж ответил, что все это он просит не для себя. Мы не имеем права пользоваться земской больницей, объяснил он, и платим врачу за каждое посещение, хотя наша доля налога значительно превышает долю крестьянина, поскольку у нас больше земли.

– Я не жалуюсь, так и должно быть. Но хочу, чтобы вы поняли: я настаиваю на ванных комнатах и крашеных полах ради сохранения чистоты и удобства пациентов. Я прошу это ради ваших жен и маленьких детей, поскольку считаю, что все делается ради их пользы.

Потребовались годы, чтобы появилось небольшое здание больницы, построенное нашим кузеном. В ту зиму, когда мы жили дома, началась эпидемия тифа и многих детских инфекционных болезней. Я практически ежедневно с доктором или одна ходила по домам, выполняя все назначения, и видела, с какой готовностью крестьяне подчиняются мне. Мой брат, когда заказывал лекарства в Америке для своей больницы в Урумие, позволял мне вносить в заказ большое количество самых необходимых препаратов, в основном в таблетках. Однажды в отсутствие нашего врача я лечила и ухаживала за больными в окрестных деревнях, поскольку у медсестры было очень много работы. Когда доктор вернулся, мы вместе проехали по деревням, и, к моей радости, доктор согласился с поставленными мною диагнозами и методами лечения, но я, конечно, возразила, что только выполняла его инструкции. После первого приема у врача жены и матери пришли ко мне. В одном случае после «нового лекарства» у пациента «все вспучилось», в другом – началась изжога, и далее длинный перечень самых неожиданных симптомов. Они вернули все микстуры и порошки и просили дать мои, которые так хорошо действовали на них. Я поехала в больницу, чтобы поговорить с доктором. Он был понимающим человеком и искренне хотел добиться доверия крестьян. Он пошел вместе со мной по домам и пообещал недовольным крестьянам, что я буду давать им лекарства. Так что я давала лекарства, но приготовлены они были доктором; это были те же самые лекарства. Тут же произошло чудо. Все непонятные симптомы исчезли, и наступило резкое улучшение здоровья! Мы несколько раз брали анализы, и результат был одним и тем же. В докладе, сделанном на земском собрании, доктор привел проделанный нами опыт в качестве иллюстрации того, с какими трудностями сталкивается научная медицина в деревнях.

Эпидемия тифа вспыхнула во время Великого поста, когда не едят мясо, яйца, молоко. В это время крестьяне употребляют в пищу ржаной хлеб, квашеную капусту, кашу, соленые грибы, огурцы и растительное масло. Никто не мог заставить их пить молоко или бульон, ни я, ни доктор. Тогда мой муж послал за священником, который вместе с нами стал ходить по домам. Он говорил с крестьянами, объясняя им, что во время болезни можно сделать исключение и даже во время Великого поста надо выполнять предписания доктора. Тем не менее кое-кто из крестьян проявил невероятное упорство и умер, а в некоторых случаях, бросив вызов науке, пациенты стали быстро выздоравливать. Мне особенно врезался в память один случай, когда я с огромным трудом убедила мать дать своему четырехлетнему ребенку, больному тифом, молоко и бульон вместо щей и ржаного хлеба.

Добросовестно, дважды в год проводилась вакцинация детей во всех деревнях, об этом позаботилось земство. Причем крестьяне не только не оказывали сопротивления, а с редким гостеприимством принимали врачей.

Рядом с нашей больницей располагался ветеринарный пункт с бесплатной аптекой и стойлами, в которых крестьяне в случае необходимости могли оставлять лошадей и других домашних животных. Когда вспыхивали эпидемии, главный ветеринар губернии направлял квалифицированных помощников в деревни. Они рассказывали крестьянам о симптомах заболеваний и объясняли, какие принимать предупредительные меры и как лечить то или иное заболевание. В этих случаях у меня тоже возникало много проблем. Крестьяне приводили ко мне лошадей и коров или просили пройтись по деревням, и я никогда не отказывалась.

Благодаря этим случаям я по-новому взглянула на русское самодержавие. Ни одно правительство не делало так много для крестьян, давая возможность получить бесплатное образование и лечение. Но имелась в этой системе и отрицательная сторона. Крестьяне, лишенные необходимости проявлять инициативу, абсолютно не развивались. Их не допускали к решению политических вопросов, и излишняя «родительская» забота способствовала развитию черт характера, которые позже позволили им так долго подчиняться большевистской тирании.