Читать книгу Россия – мой дом. Воспоминания американки, жены русского дворянина, статского советника, о трагических днях войны и революции - Группа авторов - Страница 6

Мы уехали из Англии и после короткой остановки во Франции и Германии добрались до польской границы; передо мной были ворота в неизвестность; незнакомой была страна, непонятной была моя личная жизнь, такая таинственная и немного пугающая. В Санкт-Петербурге нас встречали один из братьев мужа с женой и шурин мужа, князь Шаховской. Эти трое, первые из моих родственников, оказали мне теплый прием, и на протяжении последующих лет я всегда ощущала их любовь и понимание.

Мы должны были провести лето в старинном фамильном имении мужа Бортники в Тверской губернии, расположенном на полпути между Санкт-Петербургом и Москвой. В то время Николаевская железная дорога не имела юго-западной ветки, и в самом центре Европейской России находился большой треугольник, не имевший ни железных, ни других дорог, заслуживающих названия, поэтому около сотни верст нам пришлось ехать на перекладных. Транспортные средства – тарантасы[3] (броски и тряски, по словам мистера Г. Клемента) были настоящими орудиями пыток. Деревянная повозка в форме лодки на длинных дрогах (что-то вроде рессор) могла ехать по дороге с разбитой колеей, по колдобинам и любым естественным препятствиям.

Наш тарантас был запряжен тройкой, которую меняли пять раз по пути следования. Места в повозке не были обиты материей: на них лежали так называемые подушки. Как правило, это были мешки, набитые сеном, которое после нескольких часов тряски имело обыкновение сбиваться в одном углу, так что в конечном итоге пассажир сидел практически на досках. На случай дождя поднимался кожаный или брезентовый верх, и, когда лошади неслись во весь опор, пассажиры подпрыгивали на сиденьях, ударяясь головой о натянутый верх. На первой почтовой станции мы вышли из тарантаса, дожидаясь смены лошадей; у меня болело все тело, и я прихрамывала. Когда мы добрались до последней станции, я уже едва передвигала ноги.

Но были и положительные стороны в этой поездке на почтовых лошадях. Большую часть пути мы проделали ночью. Был июнь, и восхитительные белые ночи давали нам возможность прочесть цифры на мильных столбах, мимо которых мы проезжали. Величественные леса казались более таинственными и красивыми, чем при дневном свете, а спящие деревни вызывали у меня неприкрытый интерес. Несколько часов мы поспали на одной из почтовых станций, чтобы не будить среди ночи тетю мужа, у которой хотели остановиться. В комнате, где мы заночевали, стояли диваны, несколько стульев с жесткими сиденьями и один или два стола. На всех окнах горшки с цветами. Обстановку дополняли висевшие на стене большие часы и иконы в углу комнаты. На станциях всегда был горячий самовар и иногда яйца, но у нас была своя еда, и после ужина мы легли отдохнуть. В комнате всю ночь горела лампа. То и дело входили и выходили пассажиры; кто-то пил чай за столом; кто-то курил; велись разговоры, слышался смех. Ни о каком сне не могло быть и речи.

Зимой такая поездка была истинным удовольствием: снег ровным слоем укрывал неровную дорогу и не было этой ужасной тряски. Впечатление от поездки не могли испортить даже непредвиденные остановки, вызванные снежными заносами и бурями. Закутавшись в шубы, мы сидели на мягком душистом сене и наслаждались картинами зимнего величия русских лесов. Пушистые лапы елей под снежными шапками нависали над дорогой, высокие ели тянулись к небу, создавая непередаваемую по своей красоте картину.

Я никогда не переставала восхищаться красотой и понятливостью русских лошадей и приходила в восторг при виде живописных троек. Они были не транспортным средством, как думают некоторые европейские авторы, а упряжкой из трех лошадей. Центральная лошадь, рысак-коренник, всегда самая рослая и мощная, бежит размашистой рысью с высоким подъемом ног, а более легкие пристяжные лошади скачут размеренным галопом, красиво изогнув головы в сторону и вниз. Такая разноаллюрная езда, сочетающая рысь и галоп, выглядит очень гармонично и красиво. Левая пристяжная лошадь идет галопом с правой ноги, правая пристяжная – галопом с левой ноги. Лошади выбирают нужный тип галопа инстинктивно, стремясь сохранить устойчивость. Я так и вижу, как тройка мчится по дороге, и у меня перехватывает дыхание от этого незабываемого зрелища!

Но вот, наконец, мы выехали на булыжную мостовую города Осташкова, несомненно заштатного городишки, в нем не было гостиницы, а только почтовая станция, которой заправляли старик со старухой. Единственной привлекательной особенностью города были цветы, стоявшие в окнах домов, даже в ветхих лачугах.

В Осташкове нас встретил брат мужа, и вечером на небольшом пароходе мы поплыли по озеру Селигер к нашему дому, находившемуся в 15 милях от Осташкова. Я на всю жизнь запомнила эту поездку в призрачном свете белой ночи, мимо маленьких лесистых островов, мимо монастыря, серебряный купол которого излучал жемчужный свет. Купола церкви, стоявшей на вершине крутого утеса, тянулись в небо. Но вот, наконец, появилась длинная неровная береговая линия. Лес подходил к самой воде, и высокие сосны, пушистые ели создавали темно-зеленый фон изящным белым березам с нежно-зеленой листвой.

Когда мы подплыли ближе, то увидели старую усадьбу, сад и засаженную липами дорогу, идущую по краю холма. Усадьба была построена бабушкой мужа в 1806 году, и при ней же посажена липовая аллея. За усадьбой, за узкой полосой обработанной земли, стоял лес. В моей памяти навсегда запечатлелась великолепная картина дорогого моему сердцу старого дома, но я не хочу и не могу вспоминать, как он выглядел в 1920 году, когда нас выгнали из него. Я люблю вспоминать лес, почти вплотную подходивший к усадьбе, и пытаюсь забыть зияющие провалы в тех местах, где деревья были сожжены или безжалостно вырублены.

Я пишу о том времени, подготавливая фон для страшного периода с 1917 по 1922 год, и оба этих периода теперь, по сравнению с жизнью в Америке, кажутся нереальными: один – красивой мечтой, другой – жутким кошмаром.

На пороге дома нас встречала сестра моего мужа княгиня Шаховская; отец и мать мужа давно умерли. Она поднесла нам серебряный поднос с «хлебом и солью». Этот национальный русский обычай сродни принятому в других странах обычаю подносить «ключ от города». Император, новоприбывший, вернувшийся воин-победитель, невеста, впервые пересекающая порог, – всех их с незапамятных времен встречали этой простой едой, символизирующей гостеприимство русских людей. Увы, мы дожили до того дня, когда соль стала нашей самой желанной и твердой валютой, а хлеб ценился дороже алмазов.