Читать книгу Россия – мой дом. Воспоминания американки, жены русского дворянина, статского советника, о трагических днях войны и революции - Группа авторов - Страница 13

За десять лет, проведенных нами в Константинополе, не только в России, но и на всем Востоке произошли серьезные изменения. Русско-японская война с ее катастрофическими последствиями; революция младотурков[10]; война между Турцией и Италией. Все эти события прошли не просто на наших глазах, они были частью нашей жизни. Для нас страшным ударом стала смерть моего брата доктора Кохрана и слабеющее зрение мужа.

В течение этих лет мы приезжали в мае в Россию, а в сентябре возвращались в Константинополь. Это давало нам возможность отслеживать события, происходившие на Востоке и имевшие последствия мирового значения, и в то же время мы могли лично наблюдать за калейдоскопом изменений, происходящих в России.

Мы с тревогой наблюдали, как над Россией скапливаются грозовые тучи: партийная борьба, утрата веры в правительство и, наконец, революция 1905 года. Полумеры привели к кровопролитию и страданиям. Дума представила ряд радикальных изменений и приступила к их реализации, но реально действующее конституционное правительство так и не было сформировано. Если бы это удалось сделать революции 1905 года, то не последовало бы событий 1917 года и история России не писалась бы кровью на протяжении многих лет. В течение последующих лет мы, не закрывая глаза на допущенные ошибки, с удовлетворением отмечали удивительно быстрые успехи, сделанные Россией в сфере образования, дорожного строительства и других сферах государственной жизни. Все это убеждало меня, что Россия способна решать собственные проблемы и в скором времени преодолеет трудности, которые тормозят ее развитие. В России есть честные люди, способные управлять страной, довести ее, через прогресс, а не революцию, до такого положения в мире, которое, я в этом абсолютно уверена, ей предначертано занять. Хотя мы предвидели проблемы в будущем – возможно, политическую революцию, которая внесет изменения в конституцию, – однако плохо представляли, что ждет нас впереди. После страшных событий, вызванных двумя революциями и Гражданской войной, мы почти забыли войну, от которой содрогнулся весь мир.

Незадолго до войны муж был вынужден уйти с государственной службы по состоянию здоровья и уже как гражданское лицо обосноваться в России.

В 1912 году мы осели в России в надежде на долгую счастливую семейную жизнь. Два наших старших сына учились в университете, а младший – в Александровском лицее в Санкт-Петербурге. Муж, не привыкший к праздной жизни, с невероятной энергией приступил к реализации различных проектов. Все, что имело отношение к России, муж всегда принимал близко к сердцу. Он активно подключился к работе земства, особенно в сфере образования. Кроме того, он вплотную занялся имением, внедряя самые современные разработки в сфере сельского хозяйства. Одним словом, продолжил заниматься тем, чем занимался, по мере возможности, находясь в течение многих лет вдали от дома.

Муж мечтал работать в Думе, но был вынужден отказаться от этой затеи в связи с участившимися сердечными приступами и резко ухудшившимся зрением. Таким образом, он полностью сосредоточился на Бортниках и одновременно собирал материал для книги о пограничной комиссии на Памире. Несмотря на продолжавшиеся партийные трения и недовольство всех слоев населения существующим положением, страна медленно, но неуклонно двигалась по пути реформирования. Я думаю, что если бы не война, то лучшие люди России смогли бы достигнуть цели, в случае необходимости и путем революции, но не усугубленной войной, политической, а не социальной. Два предвоенных года мы вплотную занимались вопросами, имевшими отношение к образованию, лечению и землепользованию.

Короткие зимние дни оставляли мало времени для работы, зато длинными зимними вечерами можно было в свое удовольствие читать или заниматься писательским трудом. Как только был «улажен» дорожный вопрос, в нашу волость, состоявшую из 40 деревень и ряда поместий, пришло письмо из центрального земства с предложением направить к нам комиссию в составе нескольких специалистов для проведения учебного курса и с просьбой определить место проведения занятий. Господин Понафидин предложил в качестве учебного центра наше имение.

Члены комиссии, восемь докладчиков, приехали в нескольких санях и привезли с собой крупногабаритные механизмы, приспособления и тому подобное. Во все деревни разослали извещения с указанием лекционных часов и дней, когда специалисты будут посещать деревни. Крестьянам, жившим более чем в 4 верстах от нас, обещали выдать деньги на ужин, чтобы они могли поужинать в ближайшей от нас деревне. Деньги выделило земство, чтобы крестьяне не имели повода отказаться от участия в занятиях.

В утренние часы члены комиссии посещали деревни, знакомились с местными проблемами, в каждой деревне отбирали одну или несколько коров в экспериментальных целях. С подозрением относясь ко всяким новшествам, крестьяне наотрез отказывались отдавать коров, пока земство не пообещало, что обеспечит коров кормами. Тогда в каждой деревне крестьяне сочли выгодным, чтобы отбирали именно их коров. В течение недели тщательно взвешивались корм, съеденный коровами, и надоенное молоко. Следующие семь дней кормили по датской методике, которую земство собиралось ввести в России. По прошествии двух недель результат превзошел ожидания. Я отобрала пять наших коров разного возраста и присутствовала при каждом кормлении и дойке. Мы выяснили, что, пользуясь старым, проверенным способом, тратили в день на каждую корову 49 копеек. С помощью новой методики, используя в качестве корма свеклу и сосредоточив корма в пределах досягаемости каждого крестьянина, ежедневный расход на корову снизился до 42 копеек, а надои существенно увеличились, в некоторых случаях на 25 процентов в неделю.

На вечерних лекциях специалист по разведению молочного скота популярно объяснял, какую часть сена и соломы (используемых исключительно как фураж) можно продать, чтобы покрыть расходы на другие корма, как выращивать свеклу и турнепс и как добиться высоких надоев. И мы увидели результаты. Наш пастух, который поначалу со снисходительной вежливостью относился к этим новомодным идеям, превратился в ревностного сторонника, и было забавно смотреть, как он отчитывает своих товарищей за их упрямство, невежество, консерватизм.

Уроки дойки давали все те же приехавшие к нам специалисты, хотя в России это испокон века было женским занятием, и ни одна обладающая чувством собственного достоинства корова не позволит мужчине доить себя. Своенравные коровы не давали продемонстрировать женщинам, насколько проще и эффективнее доение «сжатием», а не «щипком». Эти занятия оскорбляли крестьянок. Некоторые из доярок были уже немолоды, а инструкторы – молодые мужчины, и я часто слышала громкие голоса, заглушающие звук молочных струй, бьющих в ведра.

– Уходите, вы не можете учить меня. Я доила коров, когда вы еще не родились. Это женская работа, и вы ничего в этом не понимаете.

Несмотря на очевидные преимущества нового способа, мы топтались на месте. Коровник был длинным, коровы стояли в отдельных денниках, и, пока крестьянки доили, я ходила взад-вперед. Когда я останавливалась или появлялась в поле зрения доярки, она доила по-новому, но стоило мне отойти, как по звуку падающего в ведро молока я понимала, что она доит старым дедовским способом. В наших деревнях, не считая двух-трех крестьян, никого не удалось убедить работать по-новому. Крестьяне доказали свой консерватизм, но трехнедельный курс, проведенный в Бортниках, открыл нам глаза на сложность задачи, стоявшей перед теми, кто искренне старался помочь крестьянам, облегчить их тяжелый труд. Нам было понятно, что потребуется много лет, прежде чем крестьяне поймут выгоду от подобных курсов. Инициативные, умные крестьяне, принявшие столыпинские аграрные реформы и вышедшие из крестьянских общин, были единственной многообещающей группой. Этих крестьян, названных позже кулаками, Советы в пылу национализации декретом приговорили к уничтожению как класс!

Дни были отведены под практическую демонстрацию техники, посещение деревень и ветеринарную работу. Приехал сам начальник ветеринарного департамента Тверской губернии, и я неотлучно находилась при нем, поскольку оказывала «скорую помощь» не только нашим лошадям и скоту, но и домашним животным из окрестных деревень.

Вечером читались лекции. Я запомнила одну такую лекцию, прерванную крестьянином, который привел больную лошадь. Все высыпали в заснеженный двор; ветеринар осмотрел лошадь, поставил диагноз и дал рекомендации.

Несколько вечеров специалист из земства, развесив по стенам пучки высушенных трав (на каждом была бирка с названием), рассказывал о луговых растениях, какие из них идут на корм, какие следует уничтожать. На стенах также висели фотографии возделанных полей нашей губернии, и лектор рассказывал о разных способах обработки полей под зерновые культуры, вручную и с помощью машин. Он говорил на привычном для крестьян языке, отвечал на вопросы, и занятия затягивались до позднего вечера.

Мы были потрясены энтузиазмом и беззаветной преданностью своему делу этих представителей земства, прилагавших все усилия, чтобы занятия принесли практические результаты. Лично мы получили огромную пользу от этого мероприятия. «Мастер по изготовлению масла» заложил основу под изготовление нашего будущего продукта; масло из Бортников отмечалось в годовых отчетах как лучшее в губернии.

Я отвечала за маслобойню и медицинское обслуживание лошадей и домашнего скота, поэтому вставала на рассвете и следила за кормлением, дойкой и изготовлением масла. Муж занимался более глобальными вопросами. Вместе с крестьянами на полях, через которые проходила главная дорога, он разбил опытные делянки, засеянные одной культурой, но обрабатывались делянки разными способами с использованием разных удобрений. Потом муж наглядно на графиках объяснял крестьянам преимущества того или иного способа обработки почвы, внесения удобрений.

Значительно улучшилось медицинское обслуживание крестьян. Когда началась война, в 43 губерниях, имевших земства, было в общей сложности порядка 3300 медицинских пунктов, в которых крестьяне могли получить бесплатные лекарства и медицинскую помощь.

Здесь, пожалуй, уместно сказать об особой любви крестьян к русской бане. В деревнях, расположенных возле нашего озера, было много небольших бревенчатых домиков – бань. Если рядом не было озера, бани ставили у речек, родников. Зажиточные семьи имели собственные бани. Иногда бани строили сообща, на несколько семей. По субботам на песчаном берегу озера женщины чистили самовары, медную домашнюю утварь, приглядывая за топящимися банями. Уборка избы тоже входила в субботнюю программу.

Днем и вечером народ шел в баню; каждый нес под мышкой свернутый в рулон кусок чистого льняного полотна, а в руке березовый веник. В бане крестьяне по очереди стегали друг друга вениками и парились; в бане не только мылись, но и разминали усталые мышцы.

Женщины ходили в баню с детьми всех возрастов, даже с младенцами. Нужен был веский повод, чтобы растопить баню не в субботний день. Первым средством при больной спине, простуде, лихорадке у крестьян всегда была русская баня.

Бани обычно строились на безопасном расстоянии, поскольку рано или поздно, но результат был один – они сгорали. Однако крестьяне центральной и северной частей России не мыслили себе жизни без бани, хотя в некоторых уголках империи их не было. Когда в трудные 1918–1919 годы сотни наших крестьян отправились в южном направлении в поисках муки, по возвращении они рассказывали жуткие истории о русских, у которых нет бань!

У мужа стало резко ухудшаться зрение, и я сопровождала его на собрания земства. На собраниях, где я присутствовала, крестьяне были в абсолютном большинстве. Поскольку почти все деревенские школы находились в ведении земств, абсолютно нелепым было убеждение крестьян, что им не разрешают получать образование. Весной 1914 года на земском собрании я, выслушав нескольких докладчиков, поняла, что есть полное основание надеяться, что через три года у нас будет достаточно школ и учителей, чтобы гарантировать на большей территории европейской части России всеобщее образование. Быстрыми темпами шла ликвидация неграмотности среди молодежи.

Часто из виду упускается тот факт, что после отмены крепостного права крестьяне (практически поголовно неграмотные) составляли 85 процентов населения страны, в которой суровые зимы и плохие дороги создавали дополнительные проблемы для получения образования крестьянами, жившими в разбросанных дальних деревушках. Не хватало школьного оборудования, учебников и т. п. В течение первых 15–20 лет после отмены крепостного права многие выступали против получения бывшими крепостными образования. Опасно, заявляли они, получить огромную массу полуобразованных крестьян. Однако последние годы XIX столетия и первые 14 лет XX стали свидетелями огромных успехов в сфере образования во всей империи.

В течение этих лет появлялось все больше мужчин, выходцев из крестьян, занявших видное положение в различных сферах общественной и научной жизни. Ряды аристократии постоянно пополнялись людьми из так называемых «низов». Образование в России широко распахнуло двери, как ни в одной известной мне стране. Образованные люди могли подняться из самых низов даже до получения титулов. Я помню, что часто, когда я спрашивала мужа о таком-то или таком-то, он отвечал:

– Он закончил университет.

Это было равнозначно определению «успешный бизнесмен», «глава крупной корпорации». Такой крупный ученый, как профессор Сорокин, выходец из крестьянского сословия, теперь работает на кафедре социологии и экономики в Гарвардском университете. По его словам, процент занявших видное положение мужчин, выходцев из низших слоев, в России такой же, как в демократических странах.

Что касается неграмотности среди крестьян, то ее показатель резко падал с каждым новым поколением. В 1918 году мой сын Алек, который во время мировой войны служил военным инструктором в нашей волости, обнаружил, что из приблизительно семисот новобранцев-крестьян только шесть-семь человек были неграмотными. Тем не менее ничему так искренне не верят в отношении России, как тому, что крестьяне были неграмотными, а причиной их неграмотности была преднамеренная политика царского правительства.