Читать книгу Россия – мой дом. Воспоминания американки, жены русского дворянина, статского советника, о трагических днях войны и революции - Группа авторов - Страница 14

Вот таким было положение в России в тот июльский день, когда известие об объявлении войны достигло Бортников. Теперь в 1915 году правительство столкнулось с серьезной проблемой, связанной с доставкой ресурсов в разбросанную по всей стране армию. Увеличилось количество невооруженных войск, и, соответственно, падал боевой дух солдат. Началось разложение в армии. Солдаты уходили с передовой и возвращались домой, в деревни. Росли разногласия между Думой и правительством. Мужу, беспомощному, проводящему основное время в постели, все представлялось в черном свете. Он предвидел будущие события раньше любого из нас. Муж с тревогой наблюдал за растущим расколом между Думой и правительством. Он пришел в ужас от решения императора взять на себя командование в тщетной надежде заслужить доверие армии. Императрица с дочерьми приняла активное участие в работе Красного Креста, тем самым войдя в более тесный контакт с фронтом. Тут же поползли невероятные слухи о ее влиянии на смещения и назначения на должности, которые были выгодны врагу. Императрица и Распутин, вне всякого сомнения, несли ответственность за многое, но не вызывает сомнения и то, что императрица никогда сознательно не говорила слов и не предпринимала действий, которые могли бы навредить России.

В то время не только Дума боролась за коренные преобразования. Члены императорской семьи, начиная с вдовствующей императрицы, различные организации, в том числе Дворянское собрание, оказывали давление на императора, но все было тщетно.

В первые годы мы почувствовали, вероятно меньше, чем другие народы, влияние войны на нашу жизнь. Пропали импортные товары, предметы роскоши; подскочили цены на многие предметы первой необходимости, но проблем с продуктами не было. Русские всегда отличались свойством жить сегодняшним днем, не задумываясь о будущем, и война (все верили, что она не протянется долго) не была исключением. Тем не менее все наши мысли были о войне.

В апреле 1915 года Георгий женился на Вере Семковской. Ее присутствие зимой 1915/16 года наполняло радостью наш дом. Георгий находился на фронте. Алек служил в штабе авиации. Ока учился в лицее. Мы ежедневно переживали, читая длинные списки убитых, раненых и пропавших без вести. Казалось, каждое чтение этих списков отнимает у нас год жизни. Я торопливо пробегала глазами список, боясь увидеть в нем фамилию Понафидин, и только потом внимательно изучала его. Как мы радовались, получая открытку, в которой были всего два слова: «жив, здоров».

К нам ежедневно приходили крестьяне с посылками. Они просили нас отправить посылки в Германию сыновьям, попавшим в плен. Одна старая женщина прошла пешком несколько миль, чтобы принести посылку для сына.

– Скажите мне адрес сына в Германии.

– Вы умнее меня, несчастной старухи. Вы сами напишите.

– Я напишу, если вы дадите мне адрес.

– Напишите, вы же умнее меня.

– Может, я и умнее, но не могу написать адрес, которого не знаю.

– Вы все знаете. Вы должны знать, где он.

– Ваш сын присылал свой адрес?

– Да, конечно, он написал, что ему прислать.

– А он написал, куда прислать? Его письмо с вами?

– Нет, я думала, что вы такая умная, что знаете, куда послать посылку.

Бедняжка пришла в ужас, когда поняла, что должна сходить домой за письмом.

Правительство предложило использовать военнопленных вместо ушедших на фронт мужчин; мы крайне нуждались в рабочих руках. До окончания революции у нас работали немцы и австрийцы. Мы должны были одевать их, кормить и давать немного карманных денег. Кроме того, мы несли за них ответственность. Муж объяснил им, что мы отвечаем за них, и выразил надежду на взаимопонимание. Мы готовы предоставить вам свободу, в том числе и передвижения, сказал муж, но только в том случае, если вы дадите слово не выходить за пределы поместья, не поставив нас в известность. Военнопленные были поражены, встретив такое отношение; ведь им упорно внушали, что русские отличаются особой жестокостью. Позже один из военнопленных признался нам, что в первые недели он, просыпаясь ночью и слыша русскую речь, покрывался холодным потом, поскольку думал о пытках, которые ждут немецких военнопленных.

Интересно было наблюдать за отношением крестьян к пленным немцам. Не было ни злобы, ни ожесточения. Часто крестьянки приносили пленным пирожки, соленья и другую еду и, отдавая одному из них, говорили:

– Возьми поешь. У меня сын в плену в твоей стране, и, может, там к нему тоже относятся по-доброму. Мы друзья. Вы должны подчиняться вашему императору, а мы нашему, но мы не испытываем к вам ненависти.

Мы убедились, что пленные трудолюбивы, добросовестно относятся к любой работе, что характерно для немецкой нации в целом. Как-то надо было отремонтировать один из мостиков через ручеек, и они пришли за уровнем – это чтобы всего-навсего перебросить несколько досок через ручей! Когда я выразила удивление, один из немцев, усмехнувшись, сказал:

– Я вырежу свое имя и дату на одной из досок в честь этого события!

Поначалу мы опасались разногласий между пленными и крестьянами и решили, что пленные будут есть и спать отдельно от русских, но наши крестьяне попросили нас не делать этого. Вечерами они вместе возвращались с полей и по очереди пели маршевые патриотические песни. У нас никогда не возникало межнациональных конфликтов до тех пор, пока не началась революция. Случавшиеся время от времени смешные ситуации помогали нам немного расслабиться. Пленных доставляли к нам под конвоем, с соблюдением надлежащих формальных процедур. Как-то нам сообщили, что в волость доставили несколько военнопленных и мы можем их забрать. Поскольку наступило время сбора урожая и все мужчины были заняты, мы с Окой вместе с соседом, молодым Толстым, поплыли на лодке через озеро. Приплыв на место, мы узнали, что пленных разместили в деревне в нескольких милях от озера. Все лошади были заняты в поле.

Послать было некого, и мы с Окой, оставив Толстого сторожить лодку, пошли через лес и поле в деревню. Добравшись до деревни, мы стали переходить от дома к дому в надежде найти кого-нибудь, кто бы сказал нам, где пленные немцы. Наконец, нам привели сначала одного, а потом и другого немца; оказывается, они работали в поле. Мы взяли немцев и, как было приказано, «под конвоем» повели их к лодке. Ока шел впереди, за ним пленные, а я замыкающим. И немцы, и мы наслаждались ситуацией, выясняя, кто же из нас конвойные, а кто пленные, и долгий путь уже не казался утомительным. Немцы были рады, что едут к нам, поскольку Ока, в отличие от крестьян, говорил по-немецки.

Зимой 1916/17 года стали скапливаться тучи. Положение на фронте, недовольство, что война слишком затянулась, вызывали всеобщее уныние. Когда озеро сковало льдом, солдаты группами и поодиночке шли через озеро, чтобы дома провести несколько увольнительных дней. Эти серые герои казались связующим звеном между нами и Георгием, и мы всегда приглашали их зайти отдохнуть у нас. В то время мы даже не могли представить, как резко изменится наше отношение к людям в серой солдатской форме, один вид которой сейчас согревал наши сердца, вызывал желание сделать все возможное для ее владельцев.

На Рождество Вера и ее мать поехали к Вериному дяде, и мы с мужем остались вдвоем. Мы читали все, что удавалось достать. Военная цензура, конечно, не давала возможности получать достоверные известия с фронта. Письма Георгия содержали еще меньше информации. Самое большое беспокойство вызывали внутренняя политика, события внутри страны. Выяснилось, что мы не были готовы к тому, что произошло. Летом пароходом ежедневно доставлялась почта в наше маленькое почтовое отделение, находившееся в нескольких милях от нашего имения, а зимой мы получали почту только дважды в неделю. Я часто заезжала на почту, чтобы внести некоторое разнообразие в свою жизнь. Мне хотелось пообщаться с людьми, узнать местные новости, чтобы было о чем рассказать по возвращении ослепшему мужу. Ни один репортер, надеясь сорвать куш, не гонялся так за информацией, как это делала я в надежде внести хоть какое-то разнообразие в жизнь мужа. Я пыталась стать его глазами. Выглянув из окна, я подробно рассказывала обо всем, что вижу. Уже скоро мы должны были получить известия, которых будет более чем достаточно для него, известия, становившиеся хуже день ото дня.

Одним ясным холодным мартовским утром я поехала на почту. В воздухе уже чувствовалась весна, и еще вчера серое небо сегодня было окрашено в нежно-розовые тона. Все говорило о том, что на смену зиме идет весна, и, казалось, с приходом весны должны уйти из жизни все ужасы и страдания, связанные с войной и революцией. Подъехав к почте, я поднялась по ступенькам и вошла в хорошо знакомую комнату, с которой меня связывали приятные воспоминания. Почтмейстер буквально вел борьбу за существование, пытаясь содержать растущую семью на свое маленькое жалованье. Мы всегда по-соседски привозили ему овощи, масло и другие продукты, причем делали это так, чтобы не обидеть его. Когда он однажды сказал мне со слезами на глазах, что свинья, которую он купил в надежде на то, что зимой у него будет сало и мясо, сдохла, я ответила, что наша свинья принесла много поросят, ей их просто не выкормить, поэтому я с удовольствием привезу ему поросенка. На следующий день толстого, отчаянно визжащего поросенка посадили в корзинку и отвезли почтмейстеру. Такими были наши отношения на протяжении нескольких лет. Каково же было мое удивление, когда в этот мартовский день 1917 года я вошла на почту, приветливо поздоровалась с почтмейстером и его помощниками, а в ответ натолкнулась на злобные взгляды.

– Наконец-то мы избавились от вашего Николашки, – издевательским тоном ответил на мое приветствие почтмейстер.

Вот так я впервые узнала об отречении императора. Поступок императора задал тон наступившим «свободе, равенству и братству». «Свобода» выражалась в распущенности; «равенство» вскоре привело Россию к резкому падению культуры, а «братство» заставило, забыв о таких понятиях, как дружба и любовь, брата идти против брата, детей против родителей.

Встреча, оказанная мне на почте, зародила предчувствие надвигающейся катастрофы, и я, решив не испытывать судьбу, быстро отправилась домой. В тот день в газетах было напечатано историческое сообщение: в присутствии членов Государственной думы в вагоне своего поезда царь Николай II подписал отречение от престола в пользу брата Михаила.

На этот раз не пришлось ничего выискивать, чтобы развлечь мужа. Я прочла ему газеты и рассказала о том, как меня встретили на почте. Сидя в огромном бабушкином кресле, он время от времени повторял голосом полным благоговейного страха:

– Бедная Россия! Господи, помоги нам, Россия гибнет!

Многие, даже консерваторы, с восторгом встретили Февральскую революцию 1917 года, рассматривая ее как единственную возможность спасти положение в стране и на фронте. Для крестьян революция явилась неожиданностью; для большинства интеллигенции – долгожданным и желанным событием; для консерваторов-аристократов и в некоторых случаях представителей императорских кругов – единственно возможным решением, поскольку император отказал им в осуществлении политических реформ.

Отречение императора от престола в пользу сына и брата вызвало тревогу у тех, кто считал, что такой стране, как Россия, необходима сильная власть с центральной фигурой, пусть даже номинальной.

Я думаю, что если бы после отречения императора Дума признала несчастного мальчика (сына императора), то парламент с центральной фигурой на заднем плане мог бы стабилизировать обстановку и в конечном итоге установить в стране демократическую или конституционную монархию. И тогда России не пришлось бы пройти через годы кровопролития и в ней не установилась бы самая деспотичная из когда-либо существовавших власть.

Я понимала, что голос господина Понафидина выпадал из общего оптимистичного хора. Поначалу я, как и все члены его семьи, испытывала потрясение, что не могу узнать его мнение, а ведь мы всегда ориентировались на его здравый смысл и житейскую мудрость. Понафидин считал, что политическая революция столь жизненно необходима, что ни в коем случае нельзя рисковать; самое главное – выбрать надлежащий момент. Он, один из немногих, понимал, что революция больше, чем государственный переворот; революция – это кризис болезни, которая, прежде чем наступит выздоровление, будет длиться долго и потребует терпения. Но могли ли мы надеяться на терпение народа, возбужденного, измученного войной, замороченного пропагандой? Стал бы терпеть народ, если бы узнал, что с восходом солнца не наступит тысячелетие?

– Нет, – сказал мой муж. – Мы слишком нуждаемся в политических переменах, чтобы рисковать и устраивать революцию в неподходящее время. Ни один хирург не станет делать операцию, если понимает, что больной не готов к операции и она может завершиться фатальным исходом. Хирург будет готовить больного к операции. Так и тут. Революция захлебнется. Мы никогда не добьемся хороших результатов, если поддержим эту революцию. Россия окажется во власти единственной сильной группы авантюристов. Во время войны нет никакой надежды, что революция принесет изменения к лучшему.

Слухов было много, газеты приходили только два раза в неделю, а три наших сына оказались в центре переворота, и от них не было ни строчки. Однажды появился Ока, небритый, всклокоченный, не похожий сам на себя. Лицей, в котором он учился, был основан Александром I и в основном готовил мужчин для государственной службы. Это был один из трех привилегированных лицеев, только для дворян. Для поступления требовалось пройти серьезный отбор.

Естественно, что Императорский лицей должен был одним из первых привлечь внимание возбужденной толпы. Мы с мужем не говорили об этом, но эта мысль занимала нас больше всего. Что с Окой? Как он? Крестьянин, забежавший к нам на минутку, спросил меня шепотом, чтобы не волновать мужа:

– Есть у Иосифа Петровича какая-нибудь одежда в Санкт-Петербурге?

Когда я объяснила, что у Оки только лицейская форма, он покачал головой и сказал:

– Плохо. Очень плохо. Они убивают всех лицеистов, встреченных на улице. Дай бог, он доберется до дома.

Крестьянин вслух высказал то, о чем мы постоянно думали.

Когда раздался звон бубенцов, я выглянула в окно и увидела, как к дому подъезжает Ока. Можете представить, какое облегчение я почувствовала при виде сына? Нет, думаю, что это может понять только тот, кто пережил то страшное время.

Как мы и думали, лицей привлек внимание революционеров. Студентов немедленно распустили. Тем, кто жил в городе, принесли гражданскую одежду, а такие, как Ока, остались в форме. Мальчикам предложили прикрепить красные банты на мундиры, чтобы уменьшить угрозу расправы, но думаю, что Ока был не единственным, кто отказался от красного банта. Сыну потребовалось два дня, чтобы добраться в ту часть города, где жил Алек. Во многих районах города шли уличные бои. Улицы обстреливались из пулеметов, стоявших на крышах. Сыну приходилось не раз менять маршрут; он то передвигался бегом, то падал на землю, то полз.

Спустя несколько дней пришла телеграмма: «Я в порядке». Теперь мы знали, что Георгий тоже жив.

Летом 1917 года положение офицеров в армии стало невыносимым. Армия и народ решили, что после свержения императора война прекратится. Решение Временного правительства сохранить верность союзникам, продолжить войну до победного конца и только потом заняться урегулированием внутренних проблем вызвало недовольство армии. Пропаганда разжигала это недовольство. Офицеры были выразителями политики правительства. Они были против заключения сепаратного мира, заставляли солдат выполнять свои прямые обязанности, и солдаты направили всю накопившуюся против Думы злость на офицеров; Дума была далеко, а офицеры рядом. Каждый день в короткий период правления Временного правительства и при большевиках, когда началась настоящая резня, жизнь офицеров висела на волоске.

Я надеюсь, что когда-нибудь настоящий писатель, не такой, как я, воздаст должное этим героям, офицерам, которых всячески оскорбляли, убивали, расстреливали как собак только за то, что они остались верны воинскому долгу. Мало того что ежедневно они подвергались опасности со стороны собственных солдат (а это гораздо страшнее, чем смотреть в лицо врагу), их еще одолевали мысли о доме. Их семьи не только страдали от голода и холода, но и вызывали недоброжелательное отношение только потому, что были офицерскими семьями. И все-таки случаи, когда офицеры изменяли присяге, были крайне редки. Многие кончали жизнь самоубийством, но не под давлением обстоятельств, а потому, что понимали, насколько бесполезны их усилия вдохновить солдат на борьбу с врагом.

Знаменитый приказ № 1 от 1 (14) марта 1917 года привел в действие механизм, способствующий окончательному распаду армии. Предпринятые в дальнейшем усилия изменить ситуацию в армии были тщетны. Вред был нанесен; солдаты не признавали никакой власти, кроме собственной. Хотя приказ № 1 вышел, когда у власти было Временное правительство, но, вне всякого сомнения, без ведома правительства или, во всяком случае, без его одобрения. Совершенно ясно, что Советы рабочих и солдатских депутатов занимали доминирующее положение и фактически управляли страной по собственной инициативе, зачастую оказывая противодействие политике Временного правительства.

Спустя несколько недель стало ясно, что правительство обречено. Честность отдельных членов правительства не возмещала слабость кабинета в целом. Кроме того, члены правительства были теоретиками, профессорами, плохо разбирались в психологии и мало что знали о нуждах своего народа. Тем временем Советы набирали силу, и их деятельность была направлена на решение собственных партийных задач, а не на спасение России. Примером тому служит приказ № 1, направленный против проводимой правительством политики в отношении продолжения войны. Хотя и изданный под эгидой правительства, приказ, несомненно, был делом рук Советов, а правительство не имело достаточной силы, чтобы воспрепятствовать появлению такого приказа.

Суть приказа заключалась в следующем:

1. Во всех воинских подразделениях немедленно выбрать комитеты из представителей низших чинов.

2. Во всех политических выступлениях воинские подразделения подчиняются Совету рабочих и солдатских депутатов и своему комитету.

3. Приказы военной комиссии Государственной думы следует исполнять, только когда они не противоречат приказам Совета рабочих и солдатских депутатов.

4. Все оружие должно находиться под контролем солдатских комитетов и ни в коем случае не выдаваться офицерам[11].

Кажется невероятным, что в тяжелое военное время, к тому же усугубленное революцией, правительство, стремясь к быстрому и успешному завершению войны, могло оказаться таким слепым, что издало подобный приказ. Тот факт, что приказ отдавал офицеров во власть рассерженных солдат, мечтающих о мире, четко указывает на создателей приказа. Злейшие враги и союзники, преследовавшие собственные цели, не могли сделать ничего более страшного для России, чем те, кто создал этот приказ. Достойные члены Временного правительства поняли это, но все попытки отменить приказ были пресечены в корне.

Даже нам в тылу было ясно, что происходит: на центральную власть не обращали внимания, судьба и политика армии были в руках солдатских комитетов.

Приведу пример того, что происходило у нас на глазах; таких случаев в разных вариантах было великое множество. Революция уничтожила классовые различия (на железнодорожных станциях больше не было буфетов первого и второго класса); солдаты не отдавали честь офицерам. В станционном буфете офицер сидел за столом и ел суп. Неожиданно к его столу подошел солдат, вырвал несколько волосков из усов и бросил их в тарелку офицера. Офицер молча встал, сходил за другой тарелкой с супом и сел за дальний стол. Только он начал есть, как солдат опять подошел к нему и кинул волосы в суп. Что офицеру было делать? Он сделал единственно возможное в такой ситуации. Вытащил револьвер, выстрелил и убил солдата, а затем пустил себе пулю в лоб. Приказ № 1 был оскорбительным и опасным лично для офицеров и губительным для страны в целом. Когда на фронте отдавался приказ, его, вместо того чтобы выполнять, обсуждали и ставили на голосование.

Когда Георгий в первый раз после революции вернулся домой, он рассказал нам, что происходило с ним в то время. Вскоре после выхода приказа № 1 немцы подтянули артиллерию. Георгий доложил полковнику, что противник готовится к атаке, и он вынужден попросить подкрепление, поскольку на этом участке фронта противник явно превосходит в силе. Вечером немцы пошли в атаку. Семь раз за ночь Георгий обращался за помощью. Он докладывал, что не хватает боеприпасов; тылы подверглись вражеской бомбардировке. Полковник приказал направить подкрепление, но солдаты внимательно изучили приказ № 1, поэтому не спешили выполнять приказ командира и устроили собрание, чтобы обсудить его. Где требуется подкрепление, в каком количестве? Действительно ли нужны боеприпасы? И так далее и тому подобное. Только в России, и особенно в военное время, могли вестись подобные обсуждения. Под утро полковник, который всю ночь просил, доказывал, угрожал, смог, наконец, направить подкрепление. Когда солдаты прибыли на позицию, там осталась лишь горстка солдат. После рукопашного боя, несмотря на превосходящие силы противника, солдаты Георгия заняли немецкие траншеи.

Мне запомнился его рассказ как одна из странностей войны. В разрушенных, можно сказать, перепаханных снарядами немецких траншеях единственной оставшейся целой вещью оказался огромный котел с гречневой кашей, основным блюдом крестьянского меню. Слегка передохнув, солдаты устроили «собрание». Георгия обвинили в «прогерманских настроениях», в оказании слабого сопротивления. Его также обвинили в потерях в живой силе и технике (одного пулемета). Выдвинутые обвинения явились доказательством того, что он не достоин медали за храбрость, которой наградило его Временное правительство.

Мы беспомощно наблюдали за развалом армии и опасались за Георгия, чего не делали, когда он, как нам теперь казалось, участвовал в цивилизованной и гуманной войне. В эти месяцы мы отчетливо поняли, что есть нечто страшнее, чем война, – обезумевшая толпа, ощущение абсолютной свободы и отсутствие власти. Думаю, что те, кто пережил эти страшные годы, не могут не согласиться со мной.

Такое отношение народа к офицерам, которые стали для него символом продолжения войны, заставляло нас дрожать от страха за сыновей. Нами управляла одна мысль: уберечь своих мальчиков. Муж послал за адвокатом, который составил доверенность; теперь я являлась законным представителем мужа во всех делах.

События развивались стремительно. После создания в Санкт-Петербурге Временного правительства в губерниях появились местные органы, подобные правительству, только в уменьшенном масштабе. Перед появлением этих органов мы жили в состояния безвластия. Все старые институты отменили, а новые еще не создали, и мы терялись в догадках, к кому следует обращаться в случае актов беззакония, правонарушений и убийств. За неделю, что мы находились в состоянии безвластия, не произошло ни одного случая насилия, не было беспорядков, что говорило, по нашему мнению, о врожденном инстинкте законопослушания, свойственном крестьянам. Летом 1917 года крестьяне продемонстрировали себя с наихудшей стороны, и в этом заслуга социалистической пропаганды, действовавшей дома и на фронте. Все, что мы вынесли (хотя это было меньше того, что пришлось на долю многих других), было напрямую связано с деятельностью пропагандистской машины. Например, пришедшие с фронта солдаты были уверены, что за время их отсутствия землю успели поделить, и им ничего не достанется. Эти солдаты фактически были подстрекателями; в течение первых двух лет они разжигали у крестьян ненависть к нам. В то время мы в Бортниках боялись именно этих крестьян; они были источником оскорблений и унижений. Позже, когда появилась угроза со стороны большевиков, крестьяне перешли на нашу сторону. Они помогали нам, насколько у них хватало смелости, и не раз спасали нам жизнь.

Наше государство[12], а затем и провинциальный Осташков имели своих представителей во Временном правительстве.

Временное правительство, находившееся в Санкт-Петербурге, было номинальной властью; реальными лидерами становились Советы рабочих и солдатских депутатов. То же самое происходило в провинции. В начале апреля в Твери состоялась общегубернская конференция представителей губернского, уездных и городских Временных исполнительных комитетов. Органом власти стал Временный волостной исполнительный комитет, который избирался крестьянскими сходами. К комитету перешли все дела прежнего волостного правления и полицейской власти. Вместо старого урядника появилась должность старшего милиционера. Обязанности волостного старшины возложили на председателя Временного исполнительного комитета. Уездный Временный исполнительный комитет состоял из представителей волостей, уездного Совета крестьянских депутатов, войск гарнизона, рабочих, учащихся и городов, входивших в данный уезд. Теперь все зависело от председателя комитета. В одной волости на посту председателя мог оказаться страстный революционер, который не останавливался ни перед чем, включая грабежи и кровопролития. В то время как в соседней волости у власти мог оказаться человек гуманный, консерватор, и, естественно, людям там жилось нормально. Состав комитета менялся с калейдоскопической быстротой, и мы на себе испытали эту смену власти. К нам врывались люди, обыскивали дом, составляли протокол, а через день или два повторялась та же процедура, но уже другими людьми.

Когда мы, ничего не понимая, спрашивали, что происходит, кому же мы должны подчиняться, следовал всегда один и тот же ответ:

– Мы распустили старый комитет. Они плохо работали. Оказались нечестными.