Читать книгу Россия – мой дом. Воспоминания американки, жены русского дворянина, статского советника, о трагических днях войны и революции - Группа авторов - Страница 15

Первое проявление враждебности выразилось в сокращении наших пастбищ и лугов. Мы поняли, что следом у нас отберут часть домашнего скота, поэтому, предварив действие новых властей, мы по возможности быстро распродали скот, лошадей и коров, оставив лишь тех, которых могли прокормить с учетом оставшихся у нас пастбищ. Когда позже нас обвинили в продаже скота, мы оправдывались тем, что не получали никаких приказов, запрещавших продажу скота и что нам было просто не прокормить весь скот на оставленных нам по решению комитета площадях.

Затем нас посетила крестьянская депутация. Крестьяне заявили, что мы больше не имеем прав на землю, леса и поместье. Они не тронут нас и не выгонят до получения «бумаги», в которой будет сказано, как следует поделить нашу собственность между крестьянами. Тут же на месте крестьяне принялись составлять опись. Ситуация, несмотря на трагичность, сильно позабавила нас. Крестьяне вооружились бумагой и карандашами, разделились на несколько групп и разошлись по комнатам, чтобы переписать вещи. Закончив, они собрались в одной комнате и стали подсчитывать общее количество столов, стульев и других предметов мебели. Они не знали названий многих предметов, не понимали, как их использовать, сбились со счета и вконец запутались. Помню, однажды (этот процесс неоднократно повторялся) они никак не могли пересчитать большие зеркала.

– Никто не поверит, если мы скажем, что в таком большом доме всего десять зеркал. Давайте запишем пятнадцать, – предложил один крестьянин.

– Нет, лучше напишем двадцать, – вмешался другой.

И они написали двадцать.

Нам сообщили, что, если мы не будем ничего продавать и прятать, нам разрешат остаться дома, но предупредили, что будут следить за тем, как мы выполняем приказ. Они часто, не спрашивая нашего позволения, приходили в дом, рылись в шкафах, если случалось, что недосчитывались каких-то вещей или посуды, которые числились в последней описи, то звали меня и требовали объяснений. И я объясняла, что данная вещь находится в стирке, в починке или в ремонте.

С этого времени мы, можно сказать, стали управляющими поместья, не получающими жалованья. Мы работали и платили налоги, но не могли ничего продавать, и нас даже ограничили в потреблении молока и муки. Наших старых работников уволили; некоторые из них, преданные и честные люди, вместе с семьями жили в нашем поместье в течение многих лет. На их место пришли люди либо неумелые, либо настроенные к нам враждебно. Все вопросы крестьяне часами обсуждали на сходках и после долгих переговоров с волостным комитетом утверждали принятые решения. В то время вся Россия, вместо того чтобы работать, участвовала во всякого рода собраниях, совещаниях, митингах: от солдат на фронте, рабочих на заводах до крестьян в деревнях. Они целиком посвятили себя этим сборищам.

В состав нашей сельской общины входили три деревни. Когда появлялся вопрос для обсуждения, поднятый отдельным лицом, волостным комитетом или кем-то еще, созывалась сходка. Обычно по деревне пробегал мальчик, стучал в окна и выкрикивал время и место сходки. Если дело было зимой, сходку проводили по очереди в разных домах. Летом, когда сходки проводили на улице, собиралась вся деревня, включая стариков и детей.

С лета 1917 до весны 1919 года, когда наше поместье превратили в совхоз, нас постоянно звали на сходки, какой бы вопрос ни обсуждался.

Если у нас отелилась корова, мы должны были вынести этот вопрос на сходку, и судьба теленка становилась темой горячих дискуссий. Если появлялось потомство у свиньи, будущее поросят решалось точно таким же образом. Иногда, после длительного обсуждения, принималось решение продать потомство и половину вырученных денег передать в волостной комитет, а половину оставить «за хлопоты» по уходу.

Как-то ближе к вечеру одна из наших коров сломала ногу, когда паслась в лесу. Прибежал пастух, плача в три ручья, как говорят в России, и заявил, что корову надо убить из милосердия. Сын пошел в деревню, но к тому моменту, когда он смог найти трех надежных мужчин, чтобы пойти в лес и осмотреть корову, наступила ночь. Бедное животное до утра промучилось в лесу. Только утром мы получили «документ», в котором говорилось, что корова, по всей видимости, случайно сломала ногу, в этом нет нашей вины, а поэтому шкура и мясо наши.