Читать книгу Мы – Души - Группа авторов - Страница 10

Сегодняшний день резким движением швырнул меня на несколько лет назад – туда, где невозможное было просто очередным поворотом судьбы.

Гул трибун все еще гулял в височных костях, низкий и навязчивый, а лезвия коньков, скользящие по льду, сплетались в гипнотическую, почти невыносимую мелодию. Воздух на арене был холодным, колючим, пропитанным запахом льда, пота и железа. Я стояла неподвижно, точно снежная статуя, и чувствовала, как по коже бегут ледяные мурашки – не от холода, а от того, что происходило на моих глазах.

Я ощущала волнение – острое, почти физическое. Но уже не за себя.

Региональные отборочные для юниоров по одиночному фигурному катанию, где я работала спортивным психологом, подошли к концу. Теперь можно было наконец выдохнуть и вдохнуть полной грудью – морозный, обжигающий воздух, напоенный чужими победами и поражениями.

Моя задача накануне была четкой: проверить готовность юных спортсменов и помочь им справиться с тем самым вечным спутником – волнением, что сжимает горло и холодит пальцы перед каждым прыжком. О себе я думала в последнюю очередь. В нашу школу проходили немногие. Избранные. Слово, от которого меня до сих пор слегка мутит, – но оно подходило идеально.

Учителям устроиться было проще. А вот новоиспеченных психологов здесь подвергали жесточайшим проверкам, прежде чем допустить к будущим звездам. И, чего уж скрывать, к детям вообще – скандинавское законодательство возвело их едва ли не в ранг неприкосновенных божеств, карая любое посягательство на физическое или ментальное благополучие.

В короткой программе наш пансион ожидаемо вышел в лидеры. Но расслабляться было рано: завтра – произвольная, и именно после нее лучших отберут в сборную Швеции. Опасения вызывали разве что спортсмены из клубов «Альменна», «Кристалл» и «Гетеборг». Но в талантах наших ребят из «Гидры» я не сомневалась ни на миг.

– Знакомые лица, – бросили мне в спину, едва я переступила порог холла «Авичи-Арены».

Я замедлила шаг, заставила себя выдохнуть тихо и обернулась. Голос был знакомым – низким, с легкой хрипотцой. Проскользнуть мимо карауливших меня репортеров было непросто, но этот человек знал мои маршруты наперед.

– Если ты хотел поговорить, Ларс, то здесь не лучшее место, – сказала я ровно.

Лишь тогда я заметила его пиджак с эмблемой спортивного клуба «Альменна» – перекрещенные синие револьверы на белом фоне и аббревиатура «SAK». Если бы не болтливая Криста, я бы из чистого упрямства не стала узнавать о его новом месте работы. Его выбор не удивлял: Ларс, в отличие от меня, не смог бы уйти из спорта навсегда.

Покладистость собеседника снова застала меня врасплох. Ларс мягко, но настойчиво взял меня за запястье и отвел в небольшую нишу в коридоре, скрытую от посторонних глаз тенью аварийного выхода.

– Рад, что возвращение «Гидры»-матери наконец состоялось, – произнес он.

– Заговариваешь мне зубы, чтобы усыпить бдительность? – Я скрестила руки на груди, инстинктивно отступая глубже в полумрак. Стена была холодной даже сквозь ткань пиджака.

Ларс рассмеялся – тихо, беззвучно, лишь плечи слегка вздрогнули.

– Если это все, то вынуждена откланяться: рабочий день еще не окончен. Мне нужно в «Гидру» – на тренировку другой возрастной группы.

Я сделала шаг в сторону, но пальцы Ларса снова сомкнулись вокруг моего запястья. Тепло его кожи обожгло холодный воздух арены. Гнев уже готов был вырваться наружу, но следующая фраза Ларса остановила его на самом краю:

– Прости.

– Что? – Я бы солгала, сказав, что не удивилась. Поступки этого человека и сейчас оставались для меня книгой, написанной на забытом языке.

– Прости за то, что лишил тебя спортивного будущего. – Значит, не послышалось. Слова повисли между нами, тяжелые и необратимые.

Я смотрела на него, чувствуя, как что-то внутри все замирает и обрушивается. Разум цеплялся за практичность – нужно уйти, нужно сохранить лицо, – но его взгляд, прямой и безоружный, разбивал все защиты. Психологические инстинкты кричали о ловушке, но в голосе Ларса не было ни фальши, ни расчета. Только тихая, выстраданная правда.

– Почему ты снова завел эту тему? – Голос прозвучал хрипло, будто чужой.

– Потому что хотел сделать это давно. Но ты никогда не давала мне ни единого шанса. – Он говорил тише, но каждое слово падало точно в цель. Его глаза не отрывались от моего лица, выискивая малейшие трещины в броне. Я чувствовала, как они появляются – тонкие, почти невидимые.

– Возможно, ты до сих пор ненавидишь меня. И имеешь на это право. – Ларс не ждал ответа, лишь слегка сжал мою руку. – Но мне было важно сказать это. Я не снимаю с себя вины. И все же… я не хочу, чтобы мы оставались врагами.

Он замолчал, дав мне возможность перевести дыхание. И к собственному удивлению, я не чувствовала ни гнева, ни боли – лишь странное, глубокое понимание, которое стирало границы между прошлым и настоящим.

– И ведь точно, усыпляешь мою бдительность, – попыталась я осознанно разрядить натянутую тишину между нами, но шутка прозвучала вымученно. Его взгляд, тяжелый и неподвижный, лишь подтвердил: игра в легкость не сработала. – Если серьезно… с того момента утекло много воды. Нет смысла застревать в прошлом – никто не найдет за тебя новый смысл.

Произнеси я эти слова всего пять минут назад – сама бы себе не поверила. Но теперь они сорвались с губ сами, легко и неожиданно искренне, будто какая-то задвижка внутри наконец поддалась. Что-то сломалось – тот самый внутренний замок, годами хранивший затхлый воздух обид. Он занимал слишком много места… давил, как тонна льда.

– Значит, ты больше не злишься? – Ларс произнес это осторожно, почти не дыша. Сколько еще граней его характера всплывет сегодня?

– Это значит, что у тебя появился новый соперник на ледовом поприще, – я хитро подмигнула, замечая, как тает лед между нами. Злости и правда не осталось. Но чтобы он не обольщался – никакой дружбы.

– Хотел бы я сказать, что узнаю прежнюю Лекс, но…

– Мы никогда не были так близки, чтобы ты мог судить, – парировала я мгновенно.

– Что ни говори, а характер у тебя все тот же – невыносимый, – Ларс покачал головой, но в уголках его губ заплясала улыбка. Вдруг мы стали похожи на двух подростков, фехтующих словами без желания ранить.

Холл позади нас ожил – зашумели голоса, зазвучали шаги. И сквозь этот гул пробился знакомый зов – тренер Андерссон искал меня.

– Тебя ждут, кажется, – Ларс наконец сократил дистанцию, оказавшись так близко, что я почувствовала легкий запах его одеколона – холодный, с нотой мяты. – Раз конфликт исчерпан… как насчет ужина?

Вот он, знакомый поворот. Я его ждала. Страха не было – но и восторга тоже. Вместо этого внутри поднялась густая, вязкая волна недовольства.

Второй шанс мне дали не просто так. Я обязана была что-то понять. Бегство породило бы новые вопросы. Ведь себя мы узнаем только в столкновении с другими.

Что, если Ларс – часть этой мозаики? Возможно, именно у него я найду ключ к собственным вопросам.

Пора бы последовать совету Кристы и начать выходить в люди…

– Посмотрим на твое поведение, – ответила я, а он в ответ одарил меня своей голливудской улыбкой – той самой, что когда-то сводила с ума полшколы. С лукавым прищуром и легкой дерзостью. Такой Ларс мне нравился куда больше.

И почему-то в этот момент он напомнил мне Йорана…

– Алексис!

Голос тренера нарастал, приближаясь. Я лишь успела кинуть Ларсу короткий кивок и развернуться, чувствуя на затылке его пристальный взгляд. Этот подонок даже не пытался скрыть своего торжества.

Но сейчас было не до него.

Отныне предстояло прочувствовать на себе весь вес слова «надо».

***

Не успела я и глазом моргнуть, как автобус спортивного клуба уже замер у ворот пансиона. Дорога заняла не больше получаса, но я все это время провела, уставившись в окно на унылый осенний пейзаж, пытаясь перезагрузить сознание до прибытия.

Погода сегодня окончательно утонула в депрессии, и доза серотонина явно не светила. Едва войдя в кабинет, я первым делом заварила кофе – хитрый трюк для уставшего организма. Скоро стартует серия Гран-при для взрослых, и мне приходилось переключаться между задачами в бешеном ритме.

Сжимая ладонями теплую кружку с терпким напитком, я подошла к окну. В скандинавской осени есть что-то завораживающе-мрачное. Прямо сейчас так бы и закутаться в объемный плед, устроиться у камина с книгой, предварительно накупив тех самых булочек с корицей, о которых раньше можно было только мечтать. Уход из спорта определенно имел свои плюсы.

Задумчиво перемещаясь в другой угол кабинета, откуда открывался панорамный вид на ледовую арену, я сразу заметила знакомую фигуру – ту самую, которую в прошлый раз не позволили как следует разглядеть строгие рамки приличия.

Ириан Ридингер выглядел дьявольски притягательно. Его движения завораживали – и дело было не только в безупречной технике. От него исходила какая-то пульсирующая энергетика, словно танец пламени по хрупкому льду, сплавляя несовместимое воедино. Прочувствовать это можно было только здесь, в вихре фигурного катания. В обычной жизни он, напротив, казался холодной и неподвижной скалой. Я все еще гадала: мелькнет ли эта огненная грань в разговоре со мной, или же он предпочтет остаться за своей привычной броней.

Я наблюдала, как Ириан на ходу разворачивает корпус в сторону, противоположную направлению прыжка. Как и ожидалось, следует мощное, почти яростное отталкивание ото льда. «Лутц» – элемент, который идеально воплощал его характер. Да еще и тройной. Но следующее решение Ириана заставило меня забыть о кофе, и я едва не выронила кружку, застыв в немом изумлении.

Лутц предполагал приземление на правую ногу, однако Ириан рискнул – и приземлился на противоположную, мгновенно добавляя туда же не менее сложный элемент – «флип». И все это – без единой связующей дорожки между прыжками…

Прыжки категории «Ультра-си» были редкостью даже среди самых опытных фигуристов. Их избегали – слишком велик риск при мизерной надбавке к баллам. Невыгодно. Зато – навсегда врезается в память. Такая комбинация могла стать твоей визитной карточкой, тем, с чем тебя будут ассоциировать годы спустя.

Неуловимое движение, срыв на приземлении… Ириан не докрутил второй элемент, и все же я не могла поверить своим глазам – и дело было не в его почти сверхъестественных способностях. С самого начала во мне шевелилось навязчивое, глубинное ощущение, будто я смотрю на собственное отражение из прошлого.

Я не была прирожденной фигуристкой. Многие завидовали моей конституции – мне не приходилось изнурять себя диетами, чтобы удерживать вес, в то время как другие тратили на это невероятные усилия. Зато гибкость давалась мне ценой крови и слез. Каждая растжка была маленькой битвой, которую остальные в группе выигрывали легко и непринужденно.

Со временем я превратила этот недостаток в свою силу. Я научилась удивлять выносливостью и прыгучестью, железной волей, компенсирующей природную «деревянность». В своих последних программах я делала ставку на вторую половину, выкладывая самые сложные элементы на фоне накопленной усталости. Помню, как однажды ослушалась тренера и прямо по ходу выступления ринулась в самоубийственную авантюру – вписала ту самую безумную комбинацию, которую только что исполнил Ириан. На свой страх и риск.

Тот прорыв еще долго обсуждали в спортивных сводках. Чистое исполнение сложнейшей связки принесло мне золото на Чемпионате Европы. Правда, тренер Андерссон потом устроил мне такой разнос, что стены содрогались. Но результат говорил сам за себя – и в конечном счете удовлетворил всех.

Возможно, это было просто игрой воображения. Может, комбинация Ириана навеяна чьим-то другим выступлением… но в голове не укладывалось: как между нами могло быть столько общего? Даже в манере вести себя на льду – этот вызов, брошенный самому себе.

Мои размышления прервал резкий стук в дверь. Можно было не отвечать – тренер Андерссон всегда стучал лишь для видимости. Он никогда не ждал разрешения войти. Так и произошло.

– Уже успела оценить художества Ридингера? – Его вопрос, как всегда, бил точно в цель. – Своевольный выскочка. Так и норовит выкинуть нечто эдакое, пока я, по его мнению, «не вижу».

Его слова вызвали у меня непроизвольную, едва заметную усмешку.

– Я так понимаю, в программу эти элементы не включены? – Я проводила взглядом Андерссона, пока он уверенной походкой проходил вглубь кабинета и останавливался у моего стола.

– Не дорос еще, ты же видишь сама, – буркнул он, опускаясь в кресло напротив и своим видом давая понять: разговор предстоит серьезный. Или очередная головоломка «со звездочкой» для штатного психолога – в прямом и переносном смысле. – В короткой программе Ириан должен делать упор на каскад из четверного и двойного тулупов, а также на чистоту исполнения четверного сальхова и тройного акселя. Выносливость у него есть, но вот эта его… нетерпеливость…

– Что от меня требуется? – за годы работы я научилась почти читать его мысли. – Помимо стандартной проверки на готовность. Я правильно понимаю, что поведение Ириана выходит за рамки обычного?

– Не то чтобы… – Андерссон задумался на мгновение, его пальцы начали отбивать дробь по темной, почти черной поверхности стола. – На тренировках он собран, но погружен в себя глубже обычного. Чую, что мальчишка может выкинуть фортель, и лучше это предусмотреть. Давить на него бесполезно – ты же знаешь, юным гениям достаточно одного неверного слова, чтобы учителя выставили монстром.

Об этом я знала не понаслышке. Пока что удавалось избегать конфликтов – спортсмены мирились с жесткими методами, понимая: без требовательности мистера Андерссона они вряд ли поднялись бы даже до середины рейтинга.

– Я понимаю. Сделаю все, чтобы выяснить, что с ним происходит.

Во мне боролись азарт от сложной задачи и смутная тревога. Ириан оставался загадкой, даже на фоне самых закрытых подопечных. Причины его отстраненности ускользали – и это беспокоило меня не только как психолога.

– Тогда поговоришь с ним через десять минут, – бросил Андерссон и, не дожидаясь ответа, вышел. Я лишь кивнула в пустоту, но он уже не видел моей реакции. До Гран-при оставалась неделя.

Я отставила недопитый кофе и поднялась из-за массивного стола. Даже не включила свет – оплошность, которую я собиралась исправить, пока шла по потертому ковру цвета выгоревшего дерева. Надо отдать должное дизайнеру – если он вообще существовал – минималистичная обстановка в глубоких, темных тонах создавала странное ощущение уюта и покоя.

Я замерла в двух шагах от выключателя у двери, передумав – и вместо холодного верхнего света решила воспользоваться настольной лампой. Душа просила не нормы, а тайны.

Внезапный стук в дверь заставил меня вздрогнуть – сердце на мгновение замерло, потом забилось с бешеной силой. Он явился слишком быстро. Слишком.

– Входи, – голос прозвучал ровно, пока я бесшумно отступала вглубь комнаты. И все это – лишь чтобы скрыть внезапную панику. До абсурдного доходило.

Я вернулась к столу, стараясь унять дыхание и собраться. По звуку притворившейся двери было ясно: Ириан уже здесь. Он молчал – выжидающе, почти вызывающе.

Я мысленно готовилась отметить его очередную демонстративную холодность, но он неожиданно произнес приветствие. Тише обычного. Возможно, мне показалось, но сегодня в нем что-то изменилось. Нечто неуловимое, что ощущается кожей, а не глазами.

Я молча кивнула, жестом приглашая к стулу.

– Чаю? – Еще с моих времен было правило: после тренировки – улун или травяной настой. На полке всегда стояли знакомые жестяные коробки.

– Нет, спасибо. – Скупо, как всегда. Но сегодня в его глазах не было ледяного вызова. Не знаю, почему, но от Ириана веяло странным, глубоким спокойствием.

– Хорошо, – я облокотилась о подоконник, стараясь казаться расслабленной. Даже дыхание синхронизировала с его ритмом – безмолвный сигнал: здесь можно доверять. – Как самочувствие перед стартом?

Разговор с ним всегда был как движение по тонкому льду. Одно неверное слово – и трещина.

– Легкое волнение, не больше, – мой прием сработал: Ириан свободно раскинулся на стуле, взгляд стал прямым. В его позе появилась непринужденность, которой я раньше не замечала, а растрепанные волосы казались идеально уложенным хаосом.

И все же что-то было не так. Что-то глубинное.

– Не скрою, я изучила твои данные, как того требует должность, – Ириан едва заметно напрягся, лишь на мгновение, – поэтому должна спросить: травма не напоминает о себе?

Я вела игру легко, почти небрежно, выуживая крупицы смысла. Вопросов, не относящихся к Гран-при, у меня тоже было много. Слишком много.

Например, мне отчаянно хотелось понять, почему обычно он со мной – как со стеной. И это раздражало.

Кажется, он единственный, кто заставляет меня менять правила игры.

– Все в порядке, – и лишь сейчас до меня дошло, что все это время беседа была не тем, чем казалась. Ириан пытался меня переиграть. Он отзеркаливал мои жесты, вторил интонациям, его фразы звучали как отрепетированные реплики. Мы оба играли в одну игру – только правила он писал сам.

– Если так, то я рада. Но учти: своими недомолвками ты вредишь в первую очередь себе.

– Манипуляция? – на его губах мелькнула едва уловимая ухмылка. Настоящий вечер откровений в исполнении Ириана Ридингера! Каким бы зрелым он ни казался, юношеская спесь и жажда самоутверждения прорывались наружу – биологический возраст брал свое.

Мои подозрения оправдались.

– Вижу, ты интересуешься психологией, – не сдаюсь, подбираю ключи. Ищу общее, чтобы его разговорить. И в то же время ловлю себя на мысли: помимо профессионального интереса, во мне просыпается что-то личное. Что-то живое.

Слегка улыбаюсь в предвкушении – какие еще сюрпризы он припас?

В ответ Ириан лишь неопределенно пожимает плечами. Молча бросает вызов. Пока не дает понять, что хочет закончить этот разговор как можно скорее.

– Не буду давить на тебя словами об ответственности. Ты и сам все прекрасно понимаешь, – беру со стола кружку с кофе, медленно проворачиваю ее в руках. Сегодня мне претит этот напускной профессиональный фарс. – Просто будь честен. В первую очередь – с самим собой.

И здесь, под столом, его кулаки сжались. Я не видела – но почувствовала. Все равно продолжаю:

– Чувство долга – не плохая вещь. Но именно оно заставляет нас порой проживать чужую жизнь. Так что получи от этих соревнований свои эмоции. Настоящие. И оценивай силы трезво.

– Я могу идти? – как я и предполагала, Ириан потерял ко мне интерес ровно в тот момент, когда разговор вышел за рамки его сценария.

– Можешь, – киваю. – И помни: можешь обратиться ко мне, если понадобится помощь. – Последняя фраза повисает в воздухе, пока Ириан уже отворачивается. Ее поглощает звук закрывающейся двери – тяжелый, окончательный.

Только сейчас я ощущаю, как с плеч спадает невидимое напряжение. Дышать становится легче. Но в груди остается легкая, настырная пустота.

Не знаю, как ему удавалось все это время носить маску послушного ученика. Я могла бы насладиться неофициальной победой в нашем молчаливом противостоянии, если бы не одна деталь.

Ириан ни разу не назвал меня по имени. Лед между нами не тронулся. Даже чуть-чуть.