Читать книгу Мы – Души - Группа авторов - Страница 6

– А что, если я не умею рисовать? – раздается притворно-плаксивый голос из задних рядов. Эджилл. Первый, кого я запомнила еще с прошлой проверки – и с тех пор его реплики стали неотъемлемой частью наших занятий. Но в них не было ни капли неуважения – лишь легкая, живая искра, которая растворяла напряженность, делая пространство вокруг чуть более воздушным, почти дружеским.

И вот я снова здесь. На земле.

Слухи о том, что легендарная фигуристка вернулась – пусть и в роли спортивного психолога – потихоньку улеглись. Хотя поначалу без вопросов о прошлом не обходилось. К счастью, студенты оказались тактичными. Тот же Эджилл – шумный, но беззлобный, хоть и до безумия любопытный. Без него остальные, возможно, никогда бы не спросили прямо: правда ли я – та самая Флорин, чье фото до сих пор висит на доске почета?

Не могу сказать, что сильно изменилась. Разве что черты стали чуть строже, а взгляд – спокойнее. Коллеги называют его «непробиваемым». Раньше таким взглядом не смотрела – не умела. Тело сохранило ту же хрупкую угловатость, но черный костюм-оверсайз скрывает ее, добавляя образу легкую, почти графическую гармонию.

К моему удивлению, никто так и не спросил про травму.

Решила начать с арт-терапии – нестандартный ход, но эффективный. Он помогает понять их сразу: и тех, кто горит спортом, и тех, кого привели против воли. Увидеть не только страхи, но и тихую надежду.

Моя задача – не учить их жить. А дать инструменты. Подсказать, как услышать себя в этом шуме. Как не заблудиться в выборах, которые однажды определят все. Это так просто и так сложно одновременно.

И иногда я ловлю себя на мысли: я ведь тоже когда-то не справилась.

Я надеюсь, им не придется пройти через то, что прошла я. Вернуться в тело, которое помнит правила людей, но знает, что за ними – пустота. По сравнению с этим даже падения с тройных прыжков казались детской игрой.

Но главный вопрос остается. За что я держусь? Почему не сдаюсь – не ухожу в небытие, не отдаю роль тому же Йорану? Я ведь не хотела ничего вспоминать.

Но, кажется, дело не только во мне. Во мне говорит чужой – человеческий – разум. Тот, что заставляет копаться в прошлом, которое душа старательно запечатала. И что-то подсказывает: конец карьеры – лишь начало того сценария, о котором я все еще боюсь думать.

Не понимаю, как сознание до сих пор не треснуло под тяжестью этих знаний. Возможно, меня спасает сама ограниченность человеческого разума – он просто не в силах объять эту бездну. А еще – привычные земные ритуалы. Они, как якоря, удерживают меня в реальности. Рисование. Дыхание. Притворная строгость.

– Идеальные рисунки мне не нужны, Эджилл, – торжественно вручаю ему пачку фломастеров. Пока маркеры расходятся по рукам, голос звучит ровно и спокойно: – Закройте глаза. Сосредоточьтесь так, будто от этого зависит все. Ваш личный решающий прыжок.

Скольжу взглядом по лицам. Диапазон реакций – от откровенного скепсиса до живого, неподдельного интереса. Игра стоит свеч.

– С именами у меня туго, – произношу, указывая на чистый лист, – но я никогда не забываю лица. Так что у вас есть шанс врезаться в мою память. В хорошем смысле. У всех, кроме Эджилла, разумеется.

В ответ – сдавленные смешки. Сам виновник корчит обиженную гримасу, но и в его глазах плещется веселье.

– Вообще-то, – мой взгляд медленно скользит по задним рядам, где ютятся главные скептики. Их позы кричат: «Ну и что ты нам покажешь?» – это упражнение – не просто техника. Это ключ. Он поможет вам понять, зачем вы здесь – по настоящему, а не потому, что так сказали родители. И поможет нам найти общий язык. Моя задача – не быть вашим надзирателем. Я здесь для того, чтобы вы не чувствовали себя заключенными. Ни в этой аудитории, ни в себе самих.

На несколько секунд в аудитории повисает абсолютная, звенящая тишина. Даже дышать перестают. Даже неугомонный Эджилл замирает с внезапно посерьезневшим лицом, будто только что познал всю суть бытия.

Потом, как и ожидалось, раздаются скептические шепотки. Защитный механизм. Я лишь чуть приподнимаю бровь и жду. И вот уже первые веки опускаются, скрывая любопытство и недоверие.

– Глубокий вдох, – мой собственный выдох становится частью ритуала, и голос звучит приглушенно. – И… выдох.

Я отступаю к преподавательскому столу, опираюсь о прохладную столешницу и погружаюсь в наблюдение. Словно в трансе. Каждый из них теперь – чистая страница. И я терпеливо жду, какие символы на ней появятся.

Я сознательно избегала слишком глубоких самокопаний – не время еще будить спящих демонов и ворошить потаенные углы. Моя цель – не вытаскивать скелетов из шкафов. Нет. Куда важнее создать здесь, в этой комнате, пространство взаимного доверия. Пусть это звучит наивно, но именно так я… подпитываюсь. Так утоляю собственную жажду. Разве не в этом секрет половины профессий? Мы ищем дело, которое залатает наши прорехи в душе. Лечим других – и по крупице собираем себя.

Врачами становятся либо от ужаса перед смертью, либо от жгучего желания эту смерть остановить. Но даже желание помочь – часто лишь обертка. Иногда за ним стоит травма: ты видел, как уходят те, кого любил, и теперь любой ценой пытаешься отвоевать у небытия хотя бы чужие жизни. Или же тебе просто необходимо чувствовать себя тем, кто держит в руках нить жизни – Спасителем, на чьих плечах лежит чужое дыхание.

А мы, психологи? В моем случае – с приставкой «недо» – все прозаичнее. Все сводится к простому зеркалу. Мы убеждаем не их, а себя. Говорим правильные слова студентам – а на самом деле ведем тихий диалог с той частью души, что обычно молчит. Чужими устами проговариваем свои собственные, недосказанные истины.

– Перед тобой раскрывается ландшафт, – голос становится гуще, темнее, обволакивающе-тихим, обращаясь ко всем и к каждому в отдельности. – Ты открываешься ему всем существом, позволяя впечатлениям течь сквозь тебя. Они окутывают тебя, как туман… и уносят за собой.

С задних рядов доносится сдавленный мальчишеский смех, потом – раздраженное шиканье. Вмешиваться не надо – девочки уже делают за меня половину работы.

– И ты начинаешь понимать: то, как ты чувствуешь мир вокруг, – это и есть твое отношение к самому себе. И с каждым шагом твоя сущность становится яснее… ближе. Ты будто растворяешься в огромном живом организме. И только теперь… теперь ты готов встретить то животное, что связано с тобой глубже, чем любая мысль. Его не нужно бояться. Что это за зверь?

Делаю паузу. Достаточно долгую, чтобы образ успел родиться в глубине сознания, но не слишком – чтобы ум не успел его испугаться, оспорить, разобрать по косточкам. Уму это не нравится. Ум всегда протестует против тишины.

– Прочувствовали? – голос звучит почти как шепот, скользя по притихшему классу.

В ответ – лишь тихие, замедленные кивки. Этого достаточно.

– Теперь откройте глаза. И нарисуйте. То самое животное. Забудьте про логику, про «красиво» и «правильно». Пусть ваша рука ведет вас сама. Только так получится искренне. Только так оно оживет.

Эджилл уже тянет руку, губы складываются в знакомую ухмылку.

– Но я же не умею…

– Как умеешь, Эджилл, – останавливаю его легким движением пальцев.

Он неожиданно затихает, кивает с внезапной серьезностью и погружается в альбомный лист.

Обвожу взглядом комнату. Даже самые стойкие скептики сейчас притихли, углубившись в себя. Кто-то рисует с сосредоточенным видом, кто-то перешептывается, обмениваясь улыбками, – но атмосфера не разряжается, а лишь сгущается, становится плотной, почти осязаемой.

Убедившись, что меня не видят, позволяю себе едва заметный, короткий кивок. Себе. Старая привычка – молчаливое подтверждение: «Да, ты справляешься». Когда-то это был мой щит против «синдрома самозванца». Громкие слова похвалы так и не научилась произносить – даже про себя.

Уже собираюсь вернуться к столу, но вдруг замираю. Будто тяжелый, холодный взгляд пригвоздил меня к полу.

Почему я не заметила его сразу?

Он сидит чуть в стороне, и его глаза… Серые. Не просто серые – глубокие, как омут, бездонные. В них светится не юношеская живость, а странная, не по годам осознанность. И настороженность. Глухое, притаившееся недоверие.

Черты лица грубоватые, резкие – но вместе они складываются в поразительно цельный портрет. Скулы, подбородок, линия бровей – будто части редкого пазла, древнего и сложного. Измени одну деталь – и весь образ рассыплется.

Его облик – сплошное противоречие. Волевой, почти суровый овал лица – и небрежно отброшенные назад темные волосы, падающие на лоб мягкими прядями. Стиль «гранж», будто только что сошел со скейтборда, а не со льда. Но он выглядит именно так – свободным и… непоколебимым.

А взгляд… Взгляд словно прожил другую жизнь. Тяжелый, пронизывающий, видящий насквозь. Он вступает в диссонанс с молодостью черт. Холодок бежит по коже, останавливается где-то в районе груди – точно там, где уже успела поселиться знакомая пустота.

«Сколько ему?» – нелепый вопрос вспыхивает в сознании сам собой, будто чужой голос прорвался из глубины. Я чуть не вздрагиваю от этой навязчивой мысли.

Он смотрит прямо на меня. И кажется, что видит все. Возникает ощущение, будто мы встречались раньше – но когда именно? Я вовремя осознаю, что, если продолжу разглядывать парня так долго, игра в «гляделки» затянется до неприличия. Чтобы не дать себе потерять контроль, прилагаю все силы, чтобы натянуть на лицо маску невозмутимости и оставить все в тайне.

– Следует ли мне объяснить задание повторно? – тихо спрашиваю, переводя взгляд на его пустой лист, и произношу первое, что приходит в голову, – словно пытаюсь отвлечь его или скрыть свою нервозность.

Его холодные серые глаза спокойно прослеживают траекторию моего взгляда, словно анализируют каждое мое движение, мгновенно возвращаясь в исходное положение. Эти глаза ведут свою непонятную мне игру, в которой я не понимаю правил и целей.

– Я знаю это упражнение, – его голос звучит ровно и спокойно, в нем явно чувствуется мнимое превосходство. Он низкий, глубокий, словно заглушает истинные эмоции, скрывая любые переживания и сомнения.

– Тогда ты наверняка знаешь о его эффективности.

– Просто его животное – баран, – рядом сидящий парень толкает его, судя по всему, приятеля в плечо. – Ну же, Ириан, подтверди мои догадки.

К моему удивлению, Ириан отвечает кривоватой улыбкой, быстро развеивая впечатление неприступного и холодного принца. Значит, улыбаться мы все-таки умеем.

– И как, удалось выяснить, кем ты на самом деле являешься? – спокойно спрашиваю, внимательно следя за ним и стараясь уловить момент, когда его лицо сменится непроницаемой маской. Может, мне лишь кажется, но я замечаю – он едва заметно, почти неосознанно напрягает скулы, словно держит внутри что-то важное и скрытое.

– Человеком, – звучит его ответ. Тихий, но твердый, без интонации. Ни вызова, ни насмешки – лишь констатация.

В классе кто-то сдержанно усмехается, но он не смотрит в их сторону. Его голос остается спокойным, глубоким. В нем нет ни злобы, ни желания уколоть – только нечто, напоминающее древнюю усталость.

Я слегка приподнимаю брови – жест, в котором есть и снисхождение, и легкое одобрение.

– Что ж, пусть будет так.

Внутренне я уже готова к тому, что сейчас десятки карандашей лягут на парты, а альбомные листы сморщатся. Но ничего не происходит. Тишина становится гуще. Студенты продолжают рисовать – будто подчиняясь незримому приказу, гипнотической воле.

– Такой ответ вполне допустим, – добавляю я, обращаясь уже ко всем, но все еще чувствуя на себе тяжесть его взгляда. – Но если все решат повторить его – это перестанет быть правдой. Станет просто… удобной маской. За которой легко потерять себя.

Я четко ощущаю, как взгляд Ириана не отпускает меня – будто сканер, считывающий каждый мой нерв, каждую спрятанную мысль. Притворяюсь, что не замечаю, и отворачиваюсь к группе.

– Человеком, значит… – произношу шепотом, а затем громче: – Вижу, многие уже закончили. Кто готов стать первым добровольцем для диагностики?

– Расшифруй мой! – раздается сразу же знакомый голос.

Эджилл. Конечно, Эджилл. Даже не смотрю в его сторону – просто протягиваю руку, зная, что он уже подкладывает свой рисунок мне в ладонь.

Беру лист. И замираю.

На меня смотрит лис.

Не схематичный контур, не детская закорючка – а живой, дышащий образ. Густая шерсть прорисована легкими, уверенными штрихами, в глазах – хитрый блеск.

– Ты говорил, что не умеешь рисовать? – не сдерживаю легкого изумления. – Если это «не умеешь», то остальным остается только учиться.

Это животное, которое он выбрал – или которое выбрало его? – было куда больше, чем просто рисунок. В каждом штрихе, в хитром прищуре лисьего взгляда, в готовности прыжка, замершей в изогнутой позе, читался целый мир. Свободный, осторожный, игривый и бесконечно глубокий. В этом маленьком изображении, пахнущем грифелем, скрывался весь его внутренний космос – мечты, характер, тайное «я».

– Лис – в классической трактовке символ коварства и хитрости, – произношу я и слышу, как с задних парт доносятся возражения и чье-то пренебрежительное: «Да какой из него хитрец, простофиля же».

Но я уже не слышу. Где-то внутри, в самой глубине сознания, снова шевелится что-то чужое – тихий, уверенный голос, который не принадлежит мне. Он говорит без слов, одними образами: «Лис – это не обман. Лис – это выживание. Тот, кто всегда чувствует ловушку за три шага. Кто видит в темноте».

Я перевожу взгляд на Эджилла. Он насупился, пытаясь всем видом доказать – да, это он, именно такой, хитрый и свободный! Его наигранная серьезность почти смешна, но за ней видна искренняя попытка защитить свой выбор.

– Однако лис также ассоциируется с умом, красотой, удачей, – говорю я, намеренно повышая голос, чтобы перекрыть шепоток. – На Востоке его почитали как духа-хранителя тайных знаний. В наших же древних традициях покровительницей лис была сама Мара – богиня трансформаций, повелительница границ между мирами, между сознанием и бездной подсознания.

Я делаю паузу, давая этим словам просочиться в их мысли, а затем резко, почти без перехода, наступаю на Эджилла:

– А теперь скажи, каким животным ты хотел бы быть? Быстро, не думая!

Он вздрагивает, застигнутый врасплох. Его глаза бегают по лицам одноклассников, ища подсказку или одобрение.

– Г-гепардом, – выдыхает он неуверенно.

– Почему? – не даю ему опомниться.

– Скорость… Мускулатура… – он бормочет что-то еще, смущенно опуская голову.

Я складываю руки на груди, и на моих губах играет легкая, почти невидимая улыбка.

– А еще – агрессия, опасность, – мягко добавляю я, видя, как он готовится к оправданиям. – И, я полагаю, ты грезишь о роли нападающего: финты, трюки с мячом, взрывные рывки и точные удары. Я права?

Его лицо становится чистым листом, на котором мгновенно отражается целая буря изумления, непонимания и догадок. Он замирает, а затем ошарашенно кивает.

И тогда я обращаюсь не только к нему, но и к той девочке из своего прошлого, что вечно заигрывалась в чужие роли и не видела своей силы:

– Тогда почему бы не использовать качества лиса на твоей позиции полузащитника? Та же скорость, но – стратегическая, созидающая. Связующее звено. Многие ее недооценивают, считают промежуточной. А ведь именно отсюда часто ведется вся игра. Хитрые маневры, тонкое чутье, искусство управления ритмом и пространством. Порой лучше отдать медленный, но гениальный пас, который обведет всех вокруг пальца, чем мчаться вперед вслепую. Умение вести – куда ценнее умения бежать. Именно это делает команду по-настоящему сильной, а игрока – мастером.

– Это как раз его позиция! – вырывается у одной из студенток, но Эджилл уже не слышит ее. Он замер, впитывая каждое мое слово. Воздух в классе сгустился, будто перед грозой. Даже пылинки, танцующие в луче света из высокого окна, застыли в почтительном ожидании.

– Вопрос не в том, что ты не можешь им стать, – голос мой ложится мягко, как осенний туман, скрывающий резкие очертания истины. – А в том, является ли эта роль твоей истинной природой. Часто в юности нами движет желание быть на виду – яркими, громкими, заметными. Жажда, чтобы финальный бросок был твоим, чтобы аплодисменты гремели именно в твою честь. Миру не обязательно видеть скрытые механизмы игры – ему важен результат. Но я предлагаю тебе заглянуть глубже. Подумай. И если захочешь, оставь ответ только для себя – в тишине, без лишних глаз.

Я уже готова повернуться к следующему ученику, в горле комком подступает легкое сожаление – не слишком ли жестко? – как вдруг голос Эджилла, снова обретший дерзкую живость, разрезает тишину.

– А знаешь, Алексис, ты права! – Эджилл вскакивает, его лицо снова озарено искренним энтузиазмом. Руки взлетают в экспрессивном жесте. – Я с детства равняюсь на Роналду!

На моих губах появляется легкая, ободряющая улыбка.

– Что ж, в таком случае, есть над чем поразмышлять. А моя задача – помочь вам не потерять себя в чужих ожиданиях.

Эджилл, словно зарядившись новой энергией, становится живым примером для самых сомневающихся. Последующие полчаса я посвящаю разбору других работ. Рисунки поражают разнообразием: от царственного льва до крошечной, почти невидимой мышки. И в этом – ключ.

Ведь мышку признать в себе куда сложнее. Каждый норовит примерить на себя шкуру хищника – большого, грозного, опасного. В этом кроется самая коварная ловушка: мы строим жизнь в неудобной, чужой роли, убеждая себя, что это и есть безопасность. «Кажись сильным – и никто не посмеет тебя тронуть». Но в этой погоне за кажущейся мощью мы зачастую подменяем силу жестокостью, уважение – страхом. И рискуем потерять главное: свою подлинную суть. Настоящая сила – не в умении пугать. Она – в мужестве оставаться собой, сохранять человечность даже когда весь мир ждет от тебя только когтей и оскала.

– Разборы оказались куда глубже, чем я ожидала – во многом благодаря тому, что в каждом классе собрались последователи разных видов спорта. Руководство надеялось, что такой микс сделает учеников более универсальными, вырвет из привычной колеи одной дисциплины. И, кажется, не ошиблось.

– Что ж… – я тяжело опускаюсь на стул, и его ножки тихо скрипят по полу. – Даже такие, казалось бы, простые техники арт-терапии при должной глубине вытягивают из тебя кусок за куском. Надеюсь, оно того стоило. – Провожу взглядом по затихшему классу, скольжу к дисплею телефона. – Если есть вопросы – у нас пять минут.

И, конечно, не выдерживает паузу Эджилл:

– А как насчет ответа Ириана?

Воздух снова меняет плотность. Вопрос застает врасплох.

Краем глаза я успеваю заметить, как каменеет лицо того самого ученика. Еще секунду назад он живо перешептывался с соседом – совсем не тот замкнутый, сумрачный парень, каким всегда казался мне. Теперь же в его взгляде – вспышка раздражения, тут же погашенная. Он снова непроницаем. И почти незаметно кивает. Мне – или самому себе?

– Что до Ириана… – Я делаю паузу, чувствуя, как в грудь впиваются невидимые острия – холодные, словно отлитые из призрачного серебра. – Его ответ можно прочесть так: «не терять лицо. Никогда». Или, если говорить проще – оставаться человеком. Даже когда трудно. Особенно когда трудно.

Игра скрытых смыслов, тихих договоренностей наполняет комнату напряженной, вибрирующей насыщенностью. Слушатели замирают.

На миг кажется, что иглы ослабевают, тают… но затем приходит новый импульс – тонкий, жгучий, словно предгрозовое электричество. Ириан не шелохнулся.

– Вот только… – я тихо, но четко роняю следующую фразу, уже жалея, что затеяла эту опасную игру, – как убедиться, что лицо это – ваше? А не маска, которую мир так хочет на вас надеть?

Почему мне кажется, будто когда-то мы были… ближе?

Серебристые искры в глазах Ириана начали меркнуть – темнеть, словно тучи надвигающейся бури. Ответ уже витал в воздухе, скрытый в глубине его неподвижного взгляда – тайное послание, ждущее своего часа. Готова была поручиться: не оборви эту напряженную тишину звонок – он бы демонстративно поднялся и молча вышел из класса. Звонок прозвенел резко, словно отвесил невидимую пощечину – последний приговор маске, которую он так тщательно сохранял.

Я снова обращаюсь к группе, собрав остатки самообладания:

– А теперь – все свободны. – Голос звучит уверенно, я сопровождаю слова легкими аплодисментами. – Эти аплодисменты – вам. За смелость быть собой сегодня. Запомните это ощущение. Оно пригодится, когда мир попытается заглушить ваш внутренний голос. Вы сделали то, что не каждому взрослому под силу.

В ответ – оживленный гул: споры, благодарности, смех – все сплелось в шумной, живой гармонии. Но даже сквозь этот гомон я отчетливо слышу его – низкий, глубокий тембр. Тот, чей обладатель без единого слова шагнул к выходу, оставив меня наедине с вновь нахлынувшей пустотой.