Читать книгу Мы – Души - Группа авторов - Страница 9

– Расскажи… Каково это – быть в человеческой оболочке?

Вопрос, кажется, застал его врасплох. Йоран на мгновение замер, и по лицу пробежала тень защитной реакции – быстрой, как вспышка, – прежде чем смениться задумчивой паузой. Он будто искал слова там, в глубине себя, за стенами вечности.

– Сегодня какой-то особый день?

Я машинально накручиваю на палец прядь белых как лунный свет волос, глядя сквозь переплетение ветвей в вышине. Они похожи на древние руны, что писали судьбы до нас, и будут писать после. Я уже знала, что Йоран улыбнется – той ослепительной, самодовольной улыбкой, что светится знанием чего-то, недоступного мне.

– Первая заговорила. Первая спросила, – произнес он наконец, не дожидаясь ответа и лениво подбивая обнаженной стопой мелкий камень. Тот отскакивает со звонким стуком, слишком громким для этой тишины. – Интересно.

Слышу его сдержанный, почти театральный вздох. Он знает: простыми уловками меня не пронять.

– Ощущения… необычные, – начинает Йоран, и его голос теряет привычную насмешливую ноту. Взгляд устремляется куда-то далеко, вглубь веков. В его глазах – отблеск чего-то древнего, уставшего. – Порой кажется, что быть человеком – это сродни безумию. Но именно в этой… этой буре чувств, в этой хаотичной живости – и скрывается суть. Не так ли?

С этим не поспоришь. Листья над нами шепчут что-то свое, вечное.

– Но стоит ли оно того? – спрашиваю тише. – Стоит ли чувствовать, если знаешь, что все это – лишь временная оболочка? Что однажды все снова станет тишиной? И каждый раз, возвращаясь, ты забываешь немного больше. Стираешь себя.

Йоран пожимает плечами. В этом движении – вся тяжесть его лет. Искры в его глазах разгораются в целые галактики.

– Думаю, никто не знает ответа. Возможно, в этом и есть главная загадка. Та, что снова и снова манит нас назад – к боли, к радости, к этой… шумной, неправильной, прекрасной жизни. Мы познаем свою силу через уязвимость. Через несовершенство, которое заставляет расти.

Шамбала… Она – не конец. Она – тихая гавань, где души наконец замирают, чтобы перевести дыхание. А что дальше? Тайна, что гуще ночи. Но каждый, кто сюда пришел, уже носит в себе это знание. Как отпечаток на самой душе.

Вот только почему именно нам выпало быть теми, кто балансирует на краю? Избранными. Элитой, что ходит по лезвию между мирами.

– Ну и? – я поворачиваюсь к нему, и белая прядь снова падает на лицо. – Успел хоть что-то понять?

– Не пойму, – прищуривается Йоран, откидываясь на руки, – ты иронизируешь или действительно интересуешься? – Его плечо касается моего, и от этого простого движения по коже бегут мурашки. – В отличие от тебя, я, находясь здесь, помню о своей земной жизни лишь обрывками. Словно смотрю сквозь туманное стекло.

– Даже не знаю, за что мне такое наказание, – вырывается у меня.

– Ты хотела сказать «честь»? – поправляет он, и в его голосе нет ни капли обиды. Только тихая, неизменная уверенность. И в этот миг я с поразительной ясностью понимаю: да, я завидую. Завидую его азарту, его ненасытной жажде двигаться вперед, пока я сама застреваю в прошлом.

– Может, тогда поделишься сама? – переводит Йоран стрелку. Его взгляд становится тяжелым, внимательным.

– Это… сводит с ума, – слова вырываются сами, против моей воли.

– Что именно?

– Воспоминания. И понимание, что ты там – всего лишь временный гость. Вечный соблазн забить себе голову любой ерундой, лишь бы не задаваться вопросом, зачем ты вообще явился, если все равно потом исчезнешь. Так что не знаю, кто из нас здесь больше везунчик.

Йоран тихо хмыкает, и в этом звуке – целая вселенная.

– И что же дальше?

Мне приходится собраться, чтобы связать воедино ускользающие нити памяти. Они рвутся, как паутина.

– Если я не путаю… я работаю психологом. В спортивном пансионе. А раньше я была… фигуристкой. Довольно известной, – говорю я, чувствуя, как его взгляд скользит по моему лицу. Рукав его белой рубашки касается моего локтя, и это простое прикосновение кажется невыносимо громким. – А еще меня будто вернули в тот самый момент, когда я только устроилась на эту работу.

– И? – в его голосе звучит неподдельный интерес. – Удалось понять, за что тебя вернули именно туда? В чем был… смысл?

Я лишь молча качаю головой. Даже здесь, в этом мире за гранью, меня не отпускает тягостное чувство: я не просто стою на месте. Я откатываюсь назад.

Повисает короткая, звенящая пауза. В эти мгновения я остро чувствую пустоту вокруг: ни солнца, чей свет мог бы растопить эту тяжесть на душе, ни птиц, чьи трели обычно разрывают тишину. Лишь призрачный свет и тихий шепот листьев над головой. Этот мир – не просто иной. Он – бледная копия, эхо того мира, что я когда-то знала, лишенная его красок и тепла.

– А знаешь, кое-что я все-таки вспомнил, – голос Йорана нарушает тишину, медленный и глубокий, будто доносящийся со дна. Он устремляет взгляд куда-то вперед, в пустоту между деревьями, и я сама не замечаю, как жадно вглядываюсь в его профиль, ловя каждое слово. – Помню, что до самого конца винил себя. За то, что случилось по моей вине. – Он делает паузу, и воздух становится гуще. – За то, что не уберег ту, чьего лица… чьего имени не могу вспомнить даже здесь.

***

– Все ясно! Они оба попали в сети, по самое не хочу! В сети по имени «Алексис Флорин», – вердиктным тоном провозглашает Криста, поднимая указательный палец, будто дирижируя невидимым оркестром собственных мыслей.

Ее слова едва не заставляют меня подавиться игристым, которым я впервые за долгое время решила скрасить этот томный воскресный вечер. Даже здесь, в уюте чужой гостиной, во мне говорит спортивное прошлое: тело помнит строгие проверки перед соревнованиями, ту сдавленную тревогу, когда каждая капля алкоголя могла стоить победы. Я инстинктивно выпрямляюсь, будто вот-вот прозвучит вердикт.

– Издеваешься? – Это все, что я могу выдавить. Левая бровь изгибается едва заметной ироничной дугой – единственная эмоция на моем каменном лице.

Криста смотрит на меня так, словно я только что призналась в чем-то кощунственном. Возмущение сдавливает ее горло – и дело совсем не в вине. Она трезва, кристально чиста и ясна, как этот вечер за окном.

– Ты что, не видишь?! – восклицает она, переходя на менторский тон и начиная мерно шагать по комнате. Ее тень, удлиненная мягким светом настольной лампы, ложится на светлый паркет, превращая ее в строгую учительницу из какого-то старого сна. – Мужчины любят по-разному. Особенно юноши!

Я молча притягиваю к себе плюшевого мишку, вжимаюсь в диван и закидываю голову назад, уставившись в идеально ровный потолок. Притворяюсь, что разглядываю там невидимые звезды, следы давно угасших планет. Потолок Кристы – как лист белой бумаги: ни пылинки, ни намека на паутину. Даже ее хаос безупречно организован.

Смена обстановки и вправду пошла мне на пользу, хоть и с оговорками. Уютная квартирка в строгом скандинавском стиле – светлый деревянный пол, мягкий плед, геометрический узор на ковре – усыпляла тревогу и ласкала взгляд. До тех пор, пока хозяйке этого безупречного царства порядка не приходило в голову очередное «гениальное» умозаключение, способное взорвать атмосферу умиротворения.

На самом деле, мой визит преследовал и другие, неочевидные цели. Криста, спортивный комментатор до кончиков пальцев, жила и дышала своей работой. Ее цепкий, натренированный ум впитывал малейшие детали, слухи, закулисные истории – особенно о фигуристах. Кто лучше нее мог знать то, что никогда не попадало в новости? Параллельно я вглядывалась в детали интерьера, надеясь поймать за хвост неуловимое чувство дежавю, найти какую-то ниточку, ведущую в мое забытое прошлое. Но порог я переступила без намека на узнавание – и сейчас, среди этих идеально расставленных вещей, моя память оставалась глухой стеной.

– Может, пора бы уже расширить кругозор и перестать выбирать мужчин с такими сомнительными подкатами? – мой голос звучал сухо, но в нем явственно сочилась ирония.

Как и я, Криста пока не обзавелась серьезными отношениями, но относилась к их поиску с азартом охотника. Ходила на свидания регулярно, с энтузиазмом, граничащим с одержимостью, искренне веря, что ее «того самого» нужно просто найти – методом проб и ошибок. Мои попытки докопаться до сути, проанализировать мотивы она обычно пресекала – по ее мнению, это убивало всю магию и спонтанность жизни.

– Да ну тебя! – Криста с размаху плюхнулась на диван и швырнула в меня мягкой подушкой. – Мечтать нельзя вообще?

– О чем, например? О романе со студентом или о том типе, которого я когда-то была готова прикончить? – я тут же вернула ей «снаряд», едва сдерживая ухмылку при виде ее надутых губ. Порой я совершенно переставала понимать, где в ее речах кончается шутка и начинается чистая, неприукрашенная правда. – Меня с ними связывают только рабочие моменты, и я не намерена это менять.

– Ну представь: любовь сквозь тернии! – Криста проигнорировала мои слова, ее глаза блестели от разыгравшейся фантазии. Она подхватила подушку, прижала к груди и блаженно выдохнула. – Какая завораживающая драма могла бы разыграться!

– Терний у меня и без того хватает. Предложи что-нибудь повеселее.

– Ладно, тогда скажи, – она мгновенно переключилась, и в ее взгляде запрыгали любопытные искорки. Криста всегда поражала меня умением менять тему с скоростью звука. – Каков твой дальнейший план? Если я правильно поняла, ты всерьез намерена разобраться, что там у твоего студента творится. – И в этих словах, как мне показалось, прятался немой вопрос: а почему тебя это так цепляет, а?

– Пока не знаю, – ответила я честно, отводя взгляд к окну, за которым темнело небо. – Постараюсь докопаться до истинной причины его неприязни. Меня интересует это исключительно как психолога. Моя задача – помочь Швеции растить новых чемпионов, а не копаться в чужой личной жизни.

– Ириан Ридингер, значит… – Криста замерла на мгновение, ее взгляд стал острым, профессиональным. – Талантливый. Красивый. А еще, – она понизила голос до шепота, будто делясь государственной тайной, – абсолютно свободен. Это я тебе как эксперт по спортивным кругам говорю.

И снова ее заносит. Я едва заметно закатываю глаза, но голос сохраняю ровным, почти холодным:

– Его личная жизнь станет моей проблемой ровно в тот момент, когда начнет влиять на результаты. Не раньше.

– А я о том же! Чтобы понять спортсмена, нужно видеть всю картину целиком!

– Ты в курсе о его последней травме? – резко обрываю ее, не давая увести разговор в сторону. Криста кивает, и я продолжаю: – Как комментатор, ты наверняка заметила изменения в его поведении до и после происшествия.

– Насчет поведения… – Криста задумчиво прикусывает нижнюю губу. – Ириан – темная лошадка, Лекс. И это не образ, это его суть. Фанаты сходят с ума от его загадочности. Он никогда не говорит лишнего – только сухие факты, только спорт. И еще… Он ненавидит, когда его сравнивают с отцом.

– И правильно делает. Можно восхищаться чужими победами, но создавать кумиров – опасно. Думаю, Ириан и сам это понимает, с его интересом к психологии. Не могу не признать – его хладнокровие и преданность делу впечатляют.

– Хотя один кумир у него все же был.

Ее слова прозвучали так неожиданно, что я на мгновение застыла. Почему-то это «хотя» резануло глубже, чем должно было.

Я устремляю на нее внимательный взгляд, интуитивно чувствуя, что ответ мне не понравится.

– Он не называл имен, – Криста говорила теперь медленнее, внимательно следя за моей реакцией. – Говорил только, что это был кто-то из Швеции. И что именно страсть этого человека когда-то заставила его самого продолжать кататься.

Эти слова не отпускали меня всю дорогу домой. Улицы были пустынны, после дождя асфальт блестел под тусклыми фонарями, отражая размытые световые полосы. Воздух пах мокрым камнем и свежестью.

Мысли путались, цеплялись одна за другую, но не это было главным. Главным было странное, почти забытое чувство – азарт. Осколки прошлого вдруг складывались в новый узор, и в нем было место чему-то большему, чем просто работа.

Ирония судьбы. Когда-то я мечтала избавиться от эмоций, стать бесчувственной – чтобы выжить. Чтобы не чувствовать боли, страха, потерь. А теперь… Теперь я ловила себя на том, что меня заводит эта игра. Эта тайна.

Перед глазами внезапно встали другие лица – Йоран, те, кто по ту сторону. Те, кто готов был на все ради шанса снова почувствовать себя живыми. Мы все были несчастны по-своему: одни – от пустоты, другие – от переизбытка чувств, что разрывает изнутри. В чем же тогда смысл?

Я остановилась на краю тротуара, наблюдая, как по мокрой дороге проносятся машины. Их фары оставляли на асфальте длинные световые шрамы.

Может быть, смысл в том, чтобы всегда было к чему стремиться?