Читать книгу Мы – Души - Группа авторов - Страница 13

Утро ворвалось в сознание острой, панической мыслью: неужели я снова переступила черту, снова провалилась за Границу Миров, как это бывает в тонком пространстве между сном и явью? Но едва я открыла глаза, меня обняло знакомое сочетание песочных и синих тонов в отделке комнаты. Из груди вырвался облегченный выдох – короткий, прерывистый. Это было единственным светлым мгновением утра, потому что уже секунду спустя на меня обрушилась тяжелая, липкая волна недосыпа.

Ночь выдалась беспокойной, почти кошмарной. Сначала – то самое сладкое тепло, разлившееся в груди после разговора с Ирианом. Оно не давало уснуть, будто раскаленный уголек, разжигающий искру любопытства. Но спустя часы я уже боролась изо всех сил, лишь бы не провалиться в небытие. Воспоминания о прошлом испытании по ту сторону леденили кровь, и я готова была отдать все, лишь бы избежать повторения. От меня мало что зависело – и тогда в голову пришла дерзкая, почти безумная идея: обмануть систему, которая, по неведомым причинам, даровала мне отсрочку. Интуиция шептала: за все придется платить, и цену я пока не знала. Лучше уж потом.

В конце концов, сон оказался сильнее. Он распахнул свои удушающие объятия, и я погрузилась в мир, где тени прошлого ждали, чтобы снова поглотить меня.

Я до сих пор не понимала истинной причины, что заставляла меня возвращаться снова и снова. Все вокруг выглядело и ощущалось слишком нереальным – кроме одного, смутного и настойчивого чувства, которое не позволяло ухватиться за эфемерный хвост иллюзий. И это чувство было связано с Ирианом. Логика здесь отказывала – я ясно осознавала это всякий раз, когда наши пути пересекались, порождая вихрь мыслей, в котором разум безнадежно тонул. Но что делать, если сердце – всего лишь иллюзия, временная вещь, которую можно в любой момент потерять? Пришлось копать глубже, сквозь слои полумрака, где шепот тайн отдавался эхом прямо в груди.

Мои ощущения касательно Ириана были выгравированы прямо на душе, которой я сейчас и являлась. Они мало походили на человеческие – скорее на древние руны, пульсирующие сокровенным огнем. Иначе как объяснить то, что я будто знала его давным-давно? Возможно, так во мне говорили дремлющие отголоски воспоминаний, в которых мы некогда были близки, но для полной картины по-прежнему не хватало огромных кусков этой редкой мозаики.

Я видела в нем другого человека – того, кто скрывался за фасадом обыденности, глубже привычных представлений, – но отчаянно боялась ошибиться. Для моей рациональной стороны все это казалось абсурдным, нелепым. И все же я испытывала непостижимую тягу – стать ближе, помочь, защитить, – хотя отчетливо осознавала всю опасность и недопустимость такого порыва. Чего я боялась больше: ужасной участи в том мире или того, что совесть разорвет меня изнутри, если я упущу этот шанс? Мне дали выбор, но он намертво переплелся с судьбой другого человека.

Ни одна версия не была истиной. Все усложнялось тем, что этот человек отчего-то значил для меня слишком много: живое чувство в памяти рушило мои циничные барьеры.

Ведь я пришла сюда лишь усвоить урок и уйти в мир иной спокойно, без оглядки.

Возможно, я избегала воспоминаний, боясь чувств, что обрушатся вновь. Ведь так странно – не знать человека, но поставить ради него на кон все, что есть. Люди – нелогичные, пугающие создания, с сердцами, полными хаоса. И именно к этому безумству тянутся те идеальные существа, которые ищут за гранью разума хоть каплю настоящего.

К завтраку я спустилась последней, заработав сухой, колкий взгляд тренера – эхо старых добрых времен, когда дисциплина была единственным щитом от внутреннего хаоса. Спортсмены уже отбегали утреннюю тренировку и теперь кучковались за столами, смеясь и делясь предстартовыми анекдотами. По моим подсчетам, сон урезался до жалких четырех часов, и это ощущалось как раскаленный песок под веками. Но едва я переступила порог столовой, взгляд сам потянулся искать статную, знакомую фигуру Ириана – его состояние тревожило куда сильнее, чем моя собственная измотанность.

Воздух пах свежесваренным кофе и теплым миндальным круассаном. Гул голосов, скрип стульев, звон ложек о фарфор – все это сливалось в единый гулкий поток. И все же где-то за ним билось тихое, настойчивое желание подойти к нему… но нет. Вместо этого я выбрала место рядом с тренерами, поймав себя на недопустимой, ревнивой мысли: я не хотела видеть Ириана с кем-то другим.

– Неужто так переживаешь, что даже выспаться не смогла? – зоркий взгляд Андерссона, как всегда, пробивал насквозь. Отговорку про часовые пояса не выдумаешь – время в Швеции и Франции не расходилось ни на минуту.

– Давно не путешествовала. Новая кровать, чужие стены – уснуть непросто, – соврала я, не моргнув глазом. Сделала глоток эспрессо – горький, обжигающий. Тепло разлилось по жилам, смывая часть усталости, но тревога оставалась, острой занозой под сердцем.

– Спорта на тебя не хватает, – пробурчал тренер, и в его ворчании сквозила почти отцовское тепло, знакомое до боли.

В этом он был отчасти прав: в профессиональном спорте ты только и мечтаешь о лишнем часе сна, поэтому бессонница – редкая привилегия отчаявшихся. Я до сих пор помнила, как засыпала, едва коснувшись подушки – глубоко, без этих тягучих предчувствий и теней, что теперь отравляли каждую ночь.

Андерссон намекал о возвращении не впервые – мой возраст все еще позволял ворваться обратно в спорт. Но сейчас он говорил это скорее по привычке, как старый ритуал, что связывал нас нитями прошлого.

– Я свое уже откатала, – пожала плечами, отламывая хрустящий край круассана. Не питаю особой любви к выпечке, но сегодня он казался единственным, что мой желудок согласится принять. Особенно под пристальным взглядом бывшего тренера, который снова делал из меня ту самую девчонку – упрямую и до сих пор немного бунтующую.

Остаток завтрака прошел в разговорах о подготовке, графиках, стратегиях.

Ледовая арена накрыла меня волной ностальгии. Воздух звенел от ударов коньков о лед, криков тренеров, смутного гула трибун – знакомый хаос, в котором я когда-то чувствовала себя как дома. Он взбодрил, заставил кровь бежать быстрее, отточил внимание. Всего несколько минут назад закончилась плановая встреча с Ирианом. Моя задача была проста – оценить его психологическую устойчивость. И тщательно скрыть под профессиональной маской тот факт, что это именно я провела с ним прошлую ночь в беседах, нарушив все мыслимые границы.

Приходилось отгонять навязчивую мысль: меня раздражала эта формальность, эта искусственная стена между нами. И приходилось мириться с тем, что она останется навсегда.

Но на сей раз в Ириане не вспыхнул привычный внутренний мятеж. Не возникло желания блеснуть знаниями. Холод между нами постепенно таял, превращаясь в нечто иное – в легкий, почти невесомый бриз, что балансировал на самой грани бури. Эта перемена наполняла меня тихим, неожиданным удовлетворением.

Ириан казался собранным, как всегда. Я не переставала удивляться этой мужской способности – отсекать все лишнее, фокусируясь только на цели. Сегодня он держался привычно, лишь легкая тень недовольства омрачала его черты. Но я заметила – он не хочет раскрываться. Поэтому наш диалог вышел скупым, натянутым, как струна.

– Я хочу попросить тебя кое о чем, – бросила я ему вдогонку, когда он уже собрался уходить с нашего укромного уголка.

Ириан обернулся через плечо – взгляд внимательный, тяжелый. Молчание. Но он остановился, и я посчитала это безмолвным разрешением.

– Не меняй ничего в программе. Доверься тому, что уже отточил.

Я не ожидала, что мои слова заставят его развернуться ко мне всем телом. И что Ириан перейдет на привычное для шведов «ты». Его глаза будто скрылись за слоями непроницаемых ледяных линз – искажающих, затемняющих все, что происходило в глубине.

Левая бровь резко взметнулась вверх.

– С чего ты вдруг… – начал он, но я тут же перебила, не дав договорить.

– Не спрашивай. Просто чувствую, и все.

В последнее время его появление будило во мне что-то странное – шевеление на задворках сознания. Чужие ощущения, не мои мысли. Словно эхо из другого мира. Я называла это интуицией.

– Поэтому, пожалуйста, будь благоразумнее. И удачи.

Ледяное дыхание арены встретило меня гулом, который я помню наизусть, – тот самый, что вибрирует в костях задолго до того, как понимаешь его источник. Я заняла место в первом ряду, прямо за спинами тренеров, – так близко, что казалось, вот-вот услышишь шепот их тактик, почувствуешь напряжение их плеч. Идеальная позиция, чтобы фиксировать малейшие детали для будущих отчетов. Малейшие трещины в уверенности, едва уловимые сдвиги в концентрации.

Рядом сидела Майя – мое спасение, островок нормальности в этом ледяном море. Ее готовность говорить о чем угодно – только не о том, что застыло у меня в голове назойливым, неумолимым фоном – была настоящей благодатью.

Тело мое отзывалось на обстановку легкой дрожью, будто я сама стояла на пороге выхода под прицелом тысяч взглядов. Но к волнению примешивалось другое – тревожное, тягучее ожидание неминуемого. Оно заставило меня принять успокоительное. Теперь я с уверенностью могла сказать: те, кто боится неизвестности, глубоко ошибаются. Неизвестность – это ничто. Гораздо страшнее – знать, что момент приближается, и ждать его, не в силах ничего изменить.

Напряжение усугубляли навязчивые репортеры, пронюхавшие о моем возвращении. Они осадили меня с утра, жаждая выудить «пару слов». Я отделывалась сухими, отточенными фразами, давая понять, что занята. Вопросы о прошлом лишь утомляли, но расспросы о будущем вызывали раздражение до дрожи. Они упорно не желали видеть мою нынешнюю жизнь, превращая меня в приманку для сплетен, в былую звезду, чей блеск еще можно использовать. Пробившись сквозь этот частокол, я всеми силами старалась раствориться в толпе, стать тенью.

И вот они высыпали на лед – под рокот трибун. Мой взгляд, с замирающим сердцем, лихорадочно выискивал одно-единственное знакомое лицо. И в животе тут же вспыхнуло щемящее, щекочущее ощущение, когда я его увидела.

Ириан. Его костюм для выступления пока скрывался под черным спортивным комбинезоном, и это лишь разжигало любопытство. Но изменения в прическе поразили: волосы, зачесанные назад, обнажали высокие скулы, придавая его облику дьявольскую остроту, которая странным, почти пугающим образом гармонировала с его ледяной отстраненностью. В этом не было ни капли наигранности.

Я не могла не заметить, как он игнорировал рукоплескания фанатов – не кокетливо, не для того, чтобы привлечь еще больше внимания. Для меня, как психолога, это стало очередным открытием: сценические профессии всегда несут в себе нотки нарциссизма, которые я с легкостью узнавала и в себе. Конечно, можно было списать его поведение на шведский менталитет, но что-то подсказывало – дело не только в этом. В случае с Ирианом стандартные теории рушились одна за другой. И я снова, уже в который раз, безуспешно пыталась нащупать тот спусковой крючок, что заставлял его выходить на лед, заряжал мотивацией.

Я медленно выдохнула, наблюдая, как мое дыхание превращается в легкое облачко пара. Пластиковый стаканчик с кофе в руках почти остыл. Горьковатый аромат смешивался с ледяным воздухом арены, напоминая о днях, когда я сама скользила по этому льду. Сейчас от меня ничего не зависело. Все, что оставалось, – верить в него. Молча наблюдать. И попытаться – хотя бы ненадолго – забыть о своих неземных задачах.

Потому что сегодня я отчаянно хотела почувствовать себя просто человеком.

Наконец голос диктора огласил окончание разминки, и его слова, тягучие и металлические, раскатились эхом под сводами ледяной чаши.

– Ириан выходит третьим, – шепнула Майя, чуть подавшись вперед. Женское одиночное катание стартовало лишь послезавтра, и ей разрешили занять место на трибуне – просто как зрителю.

В этой группе было двенадцать спортсменов. Главные угрозы – Япония и неожиданно взлетевшая Швейцария. С тех пор как я ушла, здесь многое изменилось. Я сделала глоток почти остывшего кофе, и его горьковатый вкус смешался с предвкушением. Я позволила этому чувству затмить все остальное.

– А ваши фанаты? Видишь кого-то? – спросила я, хотя знала: скандинавский менталитет не терпит истерик. Равнодушие ко всему – вот их главная черта. Но мне было интересно, изменилось ли что-то.

– Большие фанбазы только у хоккеистов, лыжников и футболистов, – Майя сдержанно пожала плечами, но в уголках ее глаз заплясала легкая тень недоумения. – У нас попроще. Девчонки иногда приезжают – но больше ради любования парнями, чем ради спорта. – Она сказала это так просто, так снисходительно, что я невольно прониклась к ней еще большим уважением.

С Майей мы общались мало, но я уже успела отметить ее особенную, почти ледяную серьезность. Казалось, за пределами льда для нее ничего не существовало – ни шум трибун, ни суета за кулисами. Она была дружелюбна, даже открыта, но между ней и остальным миром всегда висела незримая завеса. И я с тревожной ясностью ощущала, как это отчуждение находит во мне отклик – глухое эхо моей собственной изоляции.

– Кажется, я вижу кое-кого из наших, – внезапно сказала Майя и жестом указала вправо. Метрах в двадцати от нас теснилась пестрая группа, объединенная развевавшимся сине-желтым флагом. Люди разных возрастов, несколько самодельных плакатов с именами спортсменов. Я насчитала около десятка лиц. Неплохо для буднего дня.

Мой взгляд невольно скользнул выше, бесцельно блуждая по ярусам трибун, и тут же меня пронзил ледяной озноб – тот самый, до боли знакомый, будто сплетенный из могильного холода.

На три ряда выше сидела светловолосая девушка. Ее глаза – цвета промозглого тумана – уже ждали меня, впившись в мои с невыносимой точностью. Она не отвела взгляда из вежливости, не дрогнула. Ее взгляд был тяжелым и настойчивым, словно она не просто смотрела, а удерживала невидимой нитью.

В ней было что-то чужеродное, не от мира сего. Может, дело было в этой неестественной бледности кожи, похожей на тонкий фарфор, под которым угадывалась не физическая усталость, а какая-то иная, глубинная изношенность. Она смотрела так, будто все вокруг уже видела – и все давно перестало ее удивлять. Взгляд, лишенный любопытства. Пустой.

– Что-то не так? – Голос Майи резко вернул меня к реальности. На ее лице застыла искренняя тревога – видимо, наша немая перепалка взглядами не ускользнула от ее внимания.

– Все в порядке, просто задумалась, – я заставила себя улыбнуться самой естественной улыбкой, какую только могла изобразить, но все же не удержалась и бросила быстрый взгляд через плечо. На этот раз девушка уже смотрела на лед, подперев рукой подбородок. Кажется, эти бесконечные перемещения между мирами окончательно превратили меня в параноика – я начинала видеть угрозу в каждом, кто хоть чуть-чуть выбивался из привычной картины.

Гремела приветственная музыка, голос ведущего тонул в гуле арены, но до меня доносились лишь обрывки фраз. А вот и первый спортсмен вышел на лед – его лицо показалось смутно знакомым, будто из другого сна.

Теодор Браун – немец моего возраста, ровесник из той эпохи, когда лед еще не успел окончательно расколоть меня на части. В мои времена на него не возлагали особых надежд, считая крепким середнячком, чье имя тонуло в списках протоколов. Но теперь он стоял здесь, в центре ослепительной арены, и было видно – годы превратили его в иного человека. В бойца. Уверенность исходила от него почти осязаемыми волнами, пульсируя в каждом движении.

Он казался полной противоположностью мрачному Ириану – обаятельный, с открытой улыбкой. Его короткая программа обволакивала зал густым, физически ощутимым потоком музыки – сладким и приторным, как патока. А потом этот поток разрывался визгом коньков, резким и точным.

Первый прыжок. Четверной тулуп. Теодор взмыл в воздух, и на мгновение его тело застыло в лучах прожекторов – золотое, идеальное, будто отлитое из света.

Я помнила, что количество вращений – еще не все. В былые дни я сама брала золото не мощью, а чистотой линий, хитрыми комбинациями, тройными элементами, завораживавшими судей своей осмысленной грацией. Но сейчас не с кем было сравнивать, и я не могла оторвать взгляд от его скольжения – уверенного, мощного. Его золотой костюм с прозрачными вставками на ребрах мерцал, как расплавленный металл, призывно вспыхивая под софитами.

Я нарочно не смотрела программы заранее – хотела сохранить интригу. Наблюдение превращалось в игру: угадать скрытый посыл, распутать нить замысла. Если я понимала правильно, Теодор вел нас в мир райских садов – туда, где тают тяжелые тени, а он сам был героем, уверенно шествующим к олимпийским вершинам.

Но даже небожители ошибаются. На тройном флипе его нога предательски соскользнула при приземлении, оставив за собой короткий, яростный шлейф ледяных брызг. Он не дрогнул – ритм программы не прервался, энергия не иссякла. Вне строгих рамок соревнований этот промах мог бы стать мощным акцентом – живым напоминанием о том, как хрупок триумф. Слишком живым. Слишком близким. Но кто мы, смертные, чтобы бросать вызов богам?

– Советую присмотреться к следующему, – произнес рядом голос Майи. Она аплодировала уходящему со льда немцу, но ее глаза были уже прикованы к следующему выходу. – Стефан Келлер. Один из сильнейших в этой группе.

– Тот самый швейцарец? – мой взгляд скользнул туда же, куда смотрела Майя, к краю льда, где уже вырисовывалась собранная, четкая фигура следующего претендента на финал Гран-При.

Ответом мне стал нарастающий гул трибун – публика уже знала, кого ждать.

– Бесспорно, красавчик, – констатировала я, оценивая холеного блондина с аристократичными, будто высеченными из мрамора чертами. Настоящий принц из ледяной саги. – Но не в моем вкусе. Посмотрим, на что он способен.

Майя лишь одобрительно хмыкнула, и в этот миг музыка обрушилась на зал – холодная, пронзительная, словно ветер с альпийских вершин. Так началась его швейцарская сказка.

Стефан Келлер был похож на творение ледяного мастера – гибкое, невесомое существо, чья грация заставляла усомниться в земной тяжести. Его небесно-голубой костюм искрился тысячами частиц инея, пойманных в призрачном танце под софитами.

– У него одна из высочайших базовых стоимостей, – голос Майи едва пробивался сквозь нарастающий гул. – Смотри, каскад. Четверной сальхов в связке с тройным флипом. Безупречно.

– Завораживающе, – выдохнула я почти машинально, не отрываясь от его скольжения. И поняла: у Ириана появился не просто соперник. А тот, чьи прыжки – это не просто техника, а идеально отточенное искусство. Каждый взлет – выверенный расчет, каждое приземление – беззвучное касание льда.

Его мягкие, почти невесомые руки в сложнейшей вариации волчка вторили пронзительным фортепианным аккордам, а летящие рукава блузы лишь усиливали иллюзию полета. Да, Ириану придется сражаться за каждую десятую балла.

– Девяносто три балла! – оглушительно прогремел голос диктора, вырывая меня из оцепенения.

Я моргнула, пытаясь осознать. Финал выступления Стефана я… пропустила. Совсем.

В какой-то миг мой взгляд самопроизвольно сорвался с идеального льда и метнулся к тому месту, где в тени готовился к выходу следующий спортсмен. И застыл там.

Я онемела, на мгновение снова почувствовав себя той глупой девчонкой с перехватывающим дыхание восторгом. Но у этого былого чувства было железное оправдание.

Таким Ириана я не ожидала увидеть никогда.

Его короткую программу я не видела, но мое воображение уже дорисовало образ. Темного рыцаря. Неприступного, несокрушимого, с тяжелым, пронизывающим взглядом.

Но то, что предстало передо мной сейчас, превзошло любые фантазии. Костюм был шедевром, на создание которого ушли сотни часов. И каждая деталь в нем имела значение.

Левый рукав – полностью прозрачный, из тончайшего шифона, открывал взгляду каждую играющую мышцу. Поверх него, обвивая руку изящной петлей, лежала сеть из золотистых кристаллов – или то были капли застывшего света? Они переплетались, создавая иллюзию смертоносной паутины, созданной ловить восхищенные взгляды.

Верх комбинезона украшали белые перья, обрамленные серебристой огранкой. Они спускались вниз, к темным брюкам, будто тая в дымке. Часть перьев переползала на тот самый прозрачный рукав, создавая жутковатую и прекрасную иллюзию. Ангел, потерявший одно крыло. Не падший. Просто… лишенный части себя.

Левая ключица была намеренно оголена – и этот вызывающий штрих вписывался в образ с такой поразительной гармонией, что малейшее изменение разрушило бы всю его хрупкую, опасную магию. Он сам был таким – идеальным балансом силы и уязвимости, где каждая деталь лишь усиливала гипнотическое притяжение.

Он вышел на лед. Не вышел – возник. Твердый, собранный, движущийся к центру с тихой, неоспоримой уверенностью. И я поняла, что все это время не дышала. Не нужно было и первых скользящих шагов его коньков, оставляющих на зеркальной поверхности искрящиеся шрамы, чтобы старые раны на моей душе разом вскрылись вновь. Те, что, казалось, давно зарубцевались. Теперь они требовали нового исцеления. Потому что на льду стояла новая версия меня.

И тут интуитивная догадка нашла подтверждение. Голос из динамика прорезал шум арены:

– Ириан Ридингер. Композиция – The Script – Hall of Fame.

Так вот в чем дело. Именно эта песня когда-то вытаскивала меня из самой густой тьмы. Подхватывала в самые отчаянные минуты, напоминая о цене пройденного пути. Через боль, слезы и триумф.

Краем глаза я заметила, что взволнована не только я. Майя с силой скрестила руки на груди, словно пытаясь сдержать бурю внутри. Но пусть уж лучше все волнение достанется нам. Ириан выглядел абсолютно собранным, ушедшим вглубь себя, несмотря на все это ослепительное представление.

Его прокат начался с движения раскинутых рук – будто крылья, готовые принять на себя весь шум арены. И тут же эхом разнеслись одобрительные возгласы. Меня на мгновение захлестнула волна острого, почти злобного удовольствия. Я-то знала, что сейчас ему совершенно не до них. Его интересовала только победа.

Легко толкаю замершую Майю в плечо, заставляя ее присоединиться к нарастающим аплодисментам.

– Как думаешь, справится? – выдавливаю из себя, лишь бы разрядить это внутреннее напряжение. – Сильно переживал накануне? Передо мной-то храбрится.

– Неудивительно, – Майя пожимает плечами с какой-то смутной, но искренней беспомощностью. – Он перед всеми храбрится. А на первый вопрос пока не хочу отвечать. Не сглазить бы.

Молча улыбаюсь и снова обращаюсь ко льду – и в этот миг мы с Ирианом делаем глубокий вдох одновременно. На секунду все замирает – и я отчетливо слышу, как в висках тяжко стучит кровь. Его взгляд – целенаправленный, прожигающий расстояние, – задерживается на мне, прежде чем он опускается на одно колено, раскинув руки-крылья, готовый взлететь.

И взлетает.

Первые аккорды фортепиано подхватывают мое сознание и уносят куда-то ввысь. Тело покрывается мурашками – колючими, щекочущими, восхитительными. Так всегда ощущалось воодушевление.

С музыкой оживает и он. Резко поднимается, взмахивая руками, будто орудует невидимой плетью – задерживает ее над головой на миг, затем с силой обрушивает вниз. Это начало его личной войны. Короткий стремительный прокат вперед – вызов, брошенный судьбе.

Я едва успеваю повернуть голову по дуге, следя за Ирианом, но элементы уже сменяют друг друга с головокружительной скоростью. Откидываюсь назад, завороженная. Он замирает на месте, совершая гипнотические движения корпусом. Не кобра – даже ей не сравниться. Ее оружие – лишь гипноз взглядом, а его – все тело, от кончиков пальцев до вздоха. Мой взгляд мечется, не в силах решить, какая его часть движется совершеннее.

Наклон влево – будто разрывает руками невидимую преграду. Расправляет плечи – сейчас удержит на них целый мир. Дорожка шагов завораживает: он вплетает в нее самые сложные элементы – резкие смены ног при скольжении спиной, развороты. Завершает первый блок изящной петлей на левой ноге, с отточенным движением рук – будто отшвыривает что-то ненужное.

И снова – взгляд. Мимо тысячи лиц – прямо ко мне.

Воздух в легких застывает ледяным комом, когда Ириан проносится мимо – не человек, а сверкающая стрела, выпущенная из невидимого лука. Он разворачивается спиной, и несколько оборотов по ходу движения сливаются в гипнотическую спираль, будто он ввинчивается в саму ткань реальности.

– А вот и первый прыжковый элемент, – шепот Майи обжигает ухо. Я бессознательно сжимаю себя за плечи, целиком превращаясь в одно сплошное зрение.

«Ты бы мог завоевать мир,

Выиграть войну».

Ириан описывает дугу назад-внутрь – и тут же свободная нога взмывает в сокрушительном махе, рассекая пространство. Четверной сальхов. Полет и приземление – с математической, нечеловеческой точностью. В этом движении есть что-то от древнего ритуала: мощно, неизбежно, как смена времен года. Его танец – это то ласковое дуновение ветра, то грохочущая лавина, сносящая все на пути. Прыжок врезается в сильную долю такта, а приземление отдается во мне вибрацией, вбивая новую строку прямиком в кровь:

«Для разговора с Богом,

Постучись к нему в дверь, и ее распахнут».

Я шумно выдыхаю, заставляя себя сдержать этот взрывной восторг. Рано. Слишком рано. Впереди – самый опасный вихрь, где каждый миг может разорвать хрупкую симфонию на клочки. Люди – странные существа. Они жадно глотают эти эмоции, сами рвут себя на части, и только когда тебя выдирают из теплой телесной оболочки, чтобы затем грубо затолкать обратно, – по-настоящему чувствуешь лезвие этого контраста.

Ириан плавно отклоняется назад, его свободная нога тянется вперед в идеальном продольном шпагате. Он разворачивается на ходу, и кажется, что его правая рука отталкивается от незримой опоры в самом воздухе, от невидимой стены. Затем – стремительное падение на колено, слияние со льдом в единое, дышащее целое. Движения льются без швов, без изъянов. Лед – это не просто поверхность. Это его вторая кожа. А он – его вечно движущаяся душа.

«Кто-то назовет это практикой, а кто-то – удачей,

Но ты войдешь в историю, так или иначе».

Слезы подступают к горлу едким, соленым комом – каждая строчка, каждый сокрушительный аккорд впиваются в душу отточенными иглами. Они пронзают грудь и оседают глубоко внутри, тяжелым свинцовым грузом – там, где прячутся самые уязвимые струны. Уверена: то же буйство чувств танцует в сердцах всех зрителей. Выступление Ириана – не просто программа. Это тонко спланированный шторм.

« И теперь ты стоишь в зале славы,

А мир весь твое имя знает»,

И вновь Ириан взмывает ввысь – будто сама свобода внезапно обрела форму, плоть, стремительный силуэт на льду. Если когда-либо мои самые сокровенные мечты могли стать явью – сейчас они воплощаются в нем.

Каскад. Четверной тулуп, плавно перетекающий в тройной – скольжение назад, толчок, полет… и снова безупречное приземление! Я даже не заметила, как удушающие мысли и вечная тревога наконец отпустили меня, уступив место жгучему любопытству, пульсирующему восторгу. Все, чего хотелось сейчас – впитать каждое микродвижение, каждый мускульный импульс, каждую ноту, спетую его телом. Ведь вместе с безупречной техникой Ириан щедро вплетал в танец артистизм, превращая лед в холст для своей бездонной души.

Второй куплет открыла дорожка шагов. Она завершилась очередным четверным прыжком – и в нем я увидела героя, что тянется к солнцу, даже потеряв одно крыло. Но самым завораживающим в программе были не безукоризненные элементы. Наконец-то я увидела его душу. Душу одновременно мальчика и мужчины: ежедневную борьбу с тенью сомнений, отказ от простых человеческих радостей. Ириан катался, ставя на кон все. Даже больше, чем все.

Как когда-то делала я.

Прыжок во вращение со сменой ноги – еще один обязательный элемент.

Ириан играл на контрастах, как виртуоз. Воплощал смысл песни движениями, которые кричали сами за себя – даже без музыки его тело говорило о жизни, боли, надежде, разбивая ожидания зрителей в острые осколки. В один миг он несся на крыльях ветра, а в следующий – уже падал на колено под неумолимым грузом судьбы. Прогибался назад, отражая грудью невидимые стрелы, а затем рукой изображал пулю, летящую в висок – метафору внезапного, ошеломляющего прозрения.

С некоторыми его решениями даже мне, отдавшей льду большую часть жизни, было сложно смириться. Руки, сцепленные за спиной в молитвенном жесте и вознесенные к потолку, опасный прогиб в спине, от которого замирает дыхание – одно неверное движение, и лицом можно врезаться в лед.

«Будь студентом, будь учителем,

Будь политиком или священнослужителем…»

Следующая строчка песни раскрыла самый сложный уровень дорожки шагов, усеянный резкими выпадами и стремительными скачками. Каждая нота отзывалась в его теле видимой дрожью, а лед под коньками скрипел, словно предостерегая его. Каждая секунда висела на острие – между триумфом и падением, его реальностью и моей.

– Да он ненормальный… – вырывается у меня, когда Ириан на бешеной скорости ставит правую руку на лед, увлекая в опаснейший поворот все тело. Каждый такой элемент подчеркивал контраст между ролями, собранными в песне, готовя зрителя к главному удару.

– Лучше посмотри на это, – ухмыляется Майя, и ее улыбка предвещает нечто пугающее. И я мгновенно понимаю, почему. Заключительный припев – и моя челюсть буквально отказывается слушаться. О чем, черт возьми, думал тренер Андерссон, разрешая ему такое?!

– Колесо… Без помощи рук… – бормочу я, бросая взгляд на судейскую коллегию. Их лица выдают тот же шок, тот же ступор. Неужели изначально ставки в этой игре делались не на него?

Трибуны взрываются ревом.

Заключительный комбинированный волчок становится для меня возможностью перевести дух – эмоций пережито с лихвой.

По щеке скатывается одна-единственная слеза, но остальные я заставлю остаться внутри – вопреки логике, как живое доказательство этого дня.

Ириан опускается на колени, запрокидывая голову, и я успеваю поймать тот короткий миг, когда на его губах расцветает улыбка – чистая, безудержная, победоносная.

Тяжело откидываюсь на спинку кресла, и из груди вырывается сдавленный, хриплый выдох. Тело обмякло, будто из него вынули все кости, но душа так и замерла где-то на краю, не решаясь вернуться назад. Так не колотилось сердце даже в мой первый день – помню, как каждая оплошность тогда казалась концом света. Но это… это было куда серьезнее. Если оценка Ириана окажется ниже девяноста – пойду сама. Буду говорить с каждым судьей, с каждым тренером. Пройду сквозь стены, но защищу этот дар.

На гигантском экране надо льдом – его лицо. Оно еще не успело натянуться привычной маской собранности и суровой концентрации. Сейчас Ридингер просто дышит, слушая нашептывания тренеров в уши, и уголки его губ изредка вздрагивают в подобии улыбки. Наверняка ему советуют включить обаяние – улыбнуться, сделать легкий взмах рукой в объектив, раскалить и без того взвинченную толпу. Но даже сквозь эту ершистость, эту вечную готовность к бою, я никогда не видела его настолько… беззащитным. Таким, каким бывает только в эти редкие секунды после финальной позы – выплеснув все, отдав льду каждую каплю чувств. Слегка дезориентированный, почти отрешенный, пьяный от блаженной пустоты. И от этого он кажется… почти что милым?

– Девяносто пять баллов!

Что-то сжимается внутри с такой силой, что я вскакиваю с места вместе с грохотом трибун, кричу, срываю голос. Ладони горят огнем – мы с Майей аплодируем так, будто от этого зависит все. Синхронно, как по команде.

А на экране – настоящее, неподдельное изумление. Он заметил.

– Пожалуй, я хочу выразить восхищение лично, – говорю я, провожая взглядом его фигуру, скрывающуюся в глубине коридора. За ним тянется незримый шлейф – эхо его прыжков, вихрь его вращений. – Ты со мной?

– У меня еще будет время, – Майя качает головой. – Не хочу пропустить выступления других. Мало ли что пригодится в будущем.

– Тогда придержи место, – киваю я и устремляюсь прочь.

Эмоции несут меня, как поток. Холл оказывается передо мной уже через мгновение, я едва не сталкиваюсь с кем-то плечом, бормочу извинения и не останавливаюсь. В сердце что-то распирает – что-то огромное, теплое, незнакомое. Благодарность? Да, но не только. Это сложнее.

Ириан гениален – да, конечно. Но дело не только в таланте. Дело в той энергии, что исходит от него самого. Она способна растапливать лед в чужих сердцах. И это не голословно – я видела это в глазах зрителей: тот особый блеск, разглаженные морщинки усталости, легкие улыбки, которых не было до его выхода. Словно ледяной ветер арены унес с собой их тревоги, оставив лишь восторг и легкость. Осознает ли он это? Сомневаюсь. Он слишком поглощен своим достигаторством – погоней за идеальным прыжком, за безупречной оценкой. Нет, он точно не догадывается.

Сворачиваю за угол, сердце колотится в предвкушении – я даже готова обнять Ириана, забыв о всяких приличиях. Но картина, открывшаяся передо мной, заставляет замереть на месте. Воодушевление, еще миг назад бурлившее в крови, рассыпается в прах под гнетом чувства куда более острого и холодного, будто лезвие ножа у самого горла.

Что вызвало во мне бóльшую ярость – присутствие той самой незнакомки рядом с Ирианом или осознание, что первой оказалась не я? Но за этим таилось нечто иное – глубокая, животная тревога, впившаяся в самое нутро, в саму ткань тела.

В кои-то веки я шагаю к ним решительно, не давая страху поднять голову. С необъяснимым нужно встречаться лицом к лицу – хватать за горло, пока оно не ускользнуло. Не знаю, о чем они перешептывались, но со стороны это выглядело невинно: обрывки фраз о погоде или расписании, ничего, что могло бы встревожить. Ириан стоял расслабленно, без тени раздражения – лишь вежливая маска, смягчающая его черты.

Но первой ко мне повернулась именно она – хотя оба стояли ко мне полубоком. Словно уловила неслышную вибрацию моих шагов за мгновение до того, как я приблизилась. И в этот миг тревога сжала горло ледяной петлей: не интуиция ли это? Или нечто потемнее, что уже сплело нас троих в невидимую паутину?

– Для общения со спортсменами есть специально отведенное время, – мой голос опускается на несколько тонов, становясь твердым и безжизненным. Мельком встречаюсь взглядом с незнакомкой – ее глаза пусты, без единой искры, точь-в-точь как тогда, когда она сидела позади меня. – Идем.

Рука сама тянется к Ириану – ладонь сжимает его запястье, его тепло проникает сквозь кожу. Мы уже шагаем прочь, оставляя позади ту девушку.

– Может, уже объяснишь, в чем дело? – голос Ириана настигает меня, но я не слышу интонации. Внутренний хаос накатывает волной, и мне хочется провалиться сквозь землю от собственной дерзости, от двусмысленности этой сцены. Но отступать поздно – теперь придется столкнуться с тем, что я сама пробудила. Сердце бьется в ритме ускользающего времени.

Мы успели отойти шагов на двадцать, углубившись в еще более безлюдную часть коридора, но прежде чем ответить, я инстинктивно бросаю взгляд через плечо – мимо Ириана, ожидая увидеть ее. Ту самую. Стоящую на прежнем месте, с тем же скучающим, ледяным взглядом, буравящим наши спины.

Но ее не было.

Внезапно мою ладонь сжимают крепче – почти до боли – и в следующий миг меня рывком притягивают к себе с такой силой, что я чувствую себя куклой на ниточках. Раньше мы никогда не стояли так близко. При наших редких встречах всегда сохранялась дистанция – кто-то сидел, кто-то смотрел издалека. Лишь теперь я заметила настоящую разницу в росте: Ириан выше почти на целую голову, и это при моих уверенных метре шестидесяти трех.

Внезапно роли перевернулись. Теперь Ириан кажется старше, собраннее, тем, кто удерживает меня от стремительного падения в безумие. И, что парадоксальнее всего, именно он – тот, кого я должна была спасти, – теперь своими теплыми ладонями возвращает меня в реальность.

– Знаю, это выглядит странно, но… честно, у меня нет четкого ответа, – искренность кажется единственным козырем в этой запутанной игре. Я тихо выдыхаю накопившееся напряжение, задираю подбородок и встречаю его взгляд. Точнее, проваливаюсь в заранее расставленную ловушку этих пронзительных, слишком внимательных глаз. – Просто…

О, это «просто». Словно пароль, открывающий дверь в лабиринт, где все оказалось сложнее, чем я могла представить.

Мысль обрывает отдаленный топот шагов где-то в ответвлении коридора. Инстинктивно дергаю рукой, пытаясь высвободиться, но Ириан не отпускает. Вместо этого он заслоняет меня собой – широкими плечами, спиной – точно щитом от возможных глаз. Жест одновременно и тревожный, и обезоруживающе бережный. То ли демонстрация силы, то ли внезапная попытка защиты.

Его большой палец неожиданно скользнул по моей коже – едва заметное, почти случайное движение. Но его оказалось достаточно, чтобы во мне вспыхнуло теплое, трепетное ощущение, словно меня мягко окутала волна, вынося на солнечный, безопасный берег. Но вместе с ним по телу пробежали и острые, почти электрические разряды – будто в этой самой волне скрывался маленький, но опасный скат.

– Просто…? – тихо, вкрадчиво повторяет Ириан, и в его голосе звучит не только вопрос, но и вызов.

– Просто поверь мне, и все, – твердо отчеканиваю я, не отводя взгляда от его стальных глаз. – Некоторые вещи нельзя объяснить – только почувствовать. Считай это… обостренной интуицией. Так о чем вы говорили?

Я отчетливо чувствовала его желание сделать назло – промолчать, нагнать мраку на и без того запутанную ситуацию. Но ответ Ириана снова застал меня врасплох. Он вновь дал понять, что с ним все мои психологические навыки дают трещину – и дело вовсе не в общих интересах или начитанности.

И все же, несмотря на всю его эрудицию, Ириан оставался девятнадцатилетним парнем, чьи эмоции порой брали верх над холодной логикой.

Тогда почему в каждом нашем взгляде, в каждом жесте таилось что-то большее? Что-то незримое, едва уловимое, будто тень, скользящая между строк наших редких диалогов. Вся наша история казалась сотканной из невысказанных слов и несовершенных поступков.

– Она всего лишь выразила благодарность за удовольствие от просмотра, – произнес он так просто, так буднично, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Неужели все именно так и было? Невероятно.

– Ясно, – отвечаю я, нащупывая в кармане телефон. Он вибрирует – своевременное сообщение от Майи: «Через номер выступит еще один сильный фигурист». Мир продолжает вращаться, пока мы здесь говорим полунамеками. – В любом случае, надеюсь, ты прислушаешься к моему совету.