Читать книгу Мы – Души - Группа авторов - Страница 3

Непривычно теплое осеннее утро слепит меня навязчивыми, слишком приветливыми солнечными лучами. Словно они нарочно подтрунивают надо мной, пока я напряженно всматриваюсь в размытый, проносящийся пейзаж за окном автомобиля.

И с чего это Скандинавия вдруг решила смилостивиться над нами? Да еще в середине августа, после долгой череды сплошных дождей и низких, свинцовых облаков? Послушав очередную порцию мотивационных речей и вдохновляющих цитат, я по наивности решила, что это – своеобразный знак. Мол, сама природа одобрила мое роковое решение.

Пытаюсь собрать разрозненные мысли воедино, но вновь и вновь натыкаюсь на незримую, холодную стену в собственном подсознании – ту самую, что наглухо отделяет прошлое от настоящего. Невысказанные слова, ускользающие обрывки воспоминаний – все это существует за призрачной гранью, за которой скрыто нечто самое важное. Порой мне кажется, что я одновременно и зритель, и участник чересчур реалистичной игры, правила которой от меня тщательно скрывают. И да, это странно – отчаянно ощущать, что вся моя прежняя жизнь словно бы стояла на паузе. Ощущать это каждой клеткой, но при этом продолжать движение, как ни в чем не бывало.

Свою семью я не помню. Равно как и большую часть жизни до того злосчастного момента.

– Алексис Флорин, восходящая звезда шведского фигурного катания… вынуждена покинуть финал Гран-при из-за внезапной травмы, – голос диктора, металлический и безразличный, режет тишину.

Я изо всех сил стискиваю зубы, пытаясь заглушить другую, куда более жгучую боль – ту, что разливается по душе. Даже не замечаю, как тонкие пальцы впиваются в покалеченную ногу, будто физическая мука способна затмить душевную. Зажмуриваюсь, пытаясь остановить тошнотворную пляску темных пятен перед глазами. В лучшем случае я заработала себе сотрясение. В худшем – навсегда разучилась ходить.

В ушах безжалостным эхом отдается тот самый оглушительный гул трибун. Они гудели разочарованно, зло, словно пытаясь добить ту, что и так уже лежала на льду. «Восходящую звезду, единственную надежду Швеции, не уступающую русским фигуристкам», – как твердили все спортивные эксперты.

А что дальше? Теперь – ничего.

Вокруг меня толпятся тренеры, их лица искажены лихорадочным беспокойством – та самая эмоция, что я ненавижу больше всего на свете. Их суета – не поддержка, а немой укол, острый и холодный.

Взгляд сам собой выхватывает из пространства табло с нашими зависшими инициалами. Бездушные, светящиеся цифры – словно приговор, вынесенный безжалостным электронным палачом.

Инстинктивно пытаюсь подтянуть к себе изувеченное колено – и тут же получаю по рукам от бдительных тренеров. И как выясняется немногим позже, одну из них я почти не чувствую. В сознании, словно вспышка, проносится образ виновника всего этого безумия – его ошарашенный, бледный профиль. Его взгляд я намеренно игнорирую. Знаю, что если встречусь с ним глазами, то не сдержусь и наброшусь с кулаками, как истеричка. Ведь это именно он допустил ту роковую, чудовищную ошибку – не справился с поддержкой и уронил меня на лед с высоты, с которой падают только раз.

Он – Ларс Альмон. Мой партнер по льду. Самоуверенный болван, с характером которого я так и не смогла смириться за все эти годы. Но он – единственный, с чьим стилем я хоть как-то гармонировала в парном катании. Единственный, кто выдерживал мое невыносимое упрямство.

Жгучая ненависть к нему сплетается в тугой, болезненный узел с обидой – но не только на Ларса. В первую очередь – к собственной глупости, к этой ненасытной, слепой жажде медийного внимания. Зачем оно мне, это дешевое сияние софитов? Сейчас оно кажется таким ничтожным, таким ядовитым.

Я всегда была фигуристкой-одиночницей – лед под моими коньками был территорией тотального уединения, где можно было полагаться только на себя. Трудно сказать, что двигало мной сильнее: патологическое нежелание делить пьедестал с кем-либо или вечный, подспудный страх однажды подвести того, кто решится на меня положиться. В конечном счете, амбиции и слепая жажда успеха взяли верх, затопив собой всё.

Швеция на мировой арене фигурного катания всегда оставалась тихой, серой тенью на фоне ярких, прогрессивных держав. Победы традиционно уплывали к россиянам с их нечеловеческой школой и к японцам с их безупречной техникой – и в этом была своя железная, неоспоримая логика. У нас же все ресурсы, вся любовь нации уходила в лед хоккейных коробок и в снег лыжных трасс, которые не вызывали у меня ничего, кроме равнодушия.

Но этот факт не уязвлял – он лишь разжигал изнутри. Быть первой, проломить собой лед, заставить говорить о нас – это казалось куда интереснее, чем брести по уже протоптанной дорожке. Именно эти мысли согревали мое юное, воспаленное эго в бесконечные скандинавские сумерки и заставляли снова и снова выходить на лед, стирая в кровь ноги.

Итогом стало золото Чемпионата Европы и серебро Чемпионата Мира в семнадцать лет. Казалось, весь мир лежит у моих ног.

А теперь я просто лежу на холодных носилках и смотрю, как на моих глазах рассыпается в ледяную пыль та единственная мечта, ради которой я дышала. Зимние Олимпийские Игры – шанс, который можно упустить навсегда.

Не такой медийности я желала…

– Посторонитесь! Дайте дорогу медикам! – голос тренера продирается сквозь вату в моих ушах, но меня затягивает воронка другого зрелища – того, что происходит прямо сейчас на льду.

– Нет! – я извиваюсь, выскальзывая из цепких рук, хотя боль уже бьет в виски тяжелым, горячим молотом. Адреналин – вот последний и самый верный помощник, он не дает ощутить весь масштаб катастрофы. – Вколите блокаду! Я должна закончить выступление! Неважно, что будет потом – я не сдамся! – мой голос срывается на высокую, истерическую ноту, тонет в нарастающем гуле.

Несколько пар рук подхватывают меня, перекладывают на носилки. Все это похоже на плохой, размытый сон – кошмар, который должен рассеяться, стоит только изо всех сил захотеть проснуться.

Я смахиваю с лица предательские слезы – резко, яростно, чувствуя, как ноготь оставляет на щеке тонкую, жгучую полоску. Все, что остается – беспомощно откинуться на жестких носилках и смотреть, как следующая пара выходит на освобожденный, сияющий лед.

Трибуны замолкают – наступает та самая, оглушительная тишина, в которой отчетливо слышен приговор. Чтобы наконец осознала: я поставила себе вечное, позорное клеймо. И оно теперь выжжено не на теле – прямо на душе.

Я всегда ненавидела публичные выступления. Ненавидела до дрожи в коленях – и все равно снова и снова бросала себе вызов.

Сложно сказать, что именно толкнуло меня в эту игру. Наверное, желание доказать – прежде всего, себе, – что я могу. Пока другие девчонки играли в куклы, я боролась за победу, изо дня в день, чтобы однажды стать лучшей. Вскоре эти выступления стали необходимостью и смыслом жизни – чтобы ощутить хоть что-то.

Задумывалась ли я тогда, чего хочу на самом деле? Предполагала ли, что слепая, пожизненная тяга бросаться в неизвестность обернется такой злой шуткой?

Резко бью по тормозам. Машина послушно съезжает на пустынную обочину. Упираюсь локтями в руль, закрываю лицо ладонями. Ощущение – словно чья-то невидимая рука держала весь мир на паузе, а теперь отпустила. И просчиталась. Как будто задумка игры была иной: после сохранения уровня персонаж не должен задаваться вопросами, а лишь пользоваться наработанными навыками. Но что важнее…

Я едва не задыхаюсь от кома, подступившего к горлу, и внезапно, с леденящей ясностью, осознаю: происходящее – не просто «неправильно». Меня здесь быть не должно. Вообще. Никогда. Но объяснить эту мысль не могу.

Паника накатывает волной, смывая все на своем пути. Где-то на краю сознания мелькает: меры безопасности сработали, я жива. Но мысль тает, едва успев возникнуть, – ее тут же сменяют другие, тяжелые и беспощадные, будто решившие расколоть череп изнутри.

Вокруг головы словно сжимается стальной обруч, виски пульсируют глухой, раскаленной болью. Все сплетается в один тугой, невыносимый узел.

Я глухо рычу, как загнанный зверь, едва сдерживая дикое желание удариться головой о руль. Инстинктивно обхватываю себя руками, слегка раскачиваюсь. Ранний час – люди спешат на работу, мимо проносятся машины. Никто не останавливается. К счастью.

Боль отступает – и сначала расплывчатые, а потом все более четкие образы пробиваются сквозь пелену. Я широко раскрываю глаза, резко вдыхаю, почти задыхаюсь.

Я снова на Земле. А еще…

Крик Йорана. Граница Миров…

– Не может быть… – выдыхаю, ошеломленная. Мой голос – шорох сухих листьев под ногами. В другой ситуации я бы поморщилась, но лоб и так напряжен до предела, того и гляди, треснет под новой волной эмоций.

Так вот откуда это давящее чувство «паузы»! Меня не просто вернули – меня отбросило в самую точку отсчета, в тот самый миг, где все началось. Но зачем? По ту сторону реальности звучала вроде бы ясная цель – связать каждого с его судьбой. С важным человеком.

При мысли об этом в груди разверзается леденящая, всепоглощающая пустота. Она кажется чужеродной и искусственной – непохожей на все, что я испытывала раньше. Я еще не нашла ей причину, но чувствую: она была рядом и до этого. Тихо выжидала в тени, как опытный хищник, но что-то ей мешало напасть. Может, я интуитивно опасалась именно ее, будучи непробужденной душой, и потому так отчаянно не хотела стать такой, как они?

Ведь эта пустота – не просто безмолвие. Она станет требовать, вынудит искать то, что могло бы ее заполнить. Лишит покоя, заставит чувствовать себя ущербной, разорванной изнутри. Но чего именно не хватает? Быть может, этот внутренний холод не отпустит, пока я не отыщу его? Свое Близнецовое Пламя?

Само это словосочетание всплывает в сознании без усилий, будто отголосок иной реальности – той, где я была лишь мгновение назад. И ведь правда: те странные, сияющие силуэты говорили именно об этом. Даже если я отчаянно делала вид, что подобные вещи меня не задевают. До пробуждения.

Я не представляла, сколько времени мне отпущено здесь. Не помнила толком, что ищу и кого, но часть земной жизни сохранилась в памяти – словно справочное пособие для адаптации, чтобы не разорвалось сознание. Все, что оставалось, – довериться плану. Плану той, земной версии меня, что твердо знала, что делает.

Как я и предполагала, дополнительных усилий не потребовалось. Прежняя Я охотно вошла в мое положение, предоставляя нужную информацию. Итак, что мы имеем: я – психолог в известном спортивном пансионате! Если бы я узнала об этом еще год назад, то рассмеялась бы так, что мой нервный смех услышали бы даже за границей.

Может, это «удача», но скорее – ирония судьбы.

После того позорного падения я так и не вернулась на лед. Оказалось, сотрясение и поврежденное колено – меньшее из зол. Адреналин и ярость затуманили разум, и лишь позже я осознала, что повредила спину. Потребовалась операция, единственным исходом которой стал межпозвоночный имплант.

О возвращении на лед не могло быть и речи. Долгая реабилитация была лишь ширмой, за которой скрывалась суровая правда: один неверный прыжок – и хрупкий имплант мог превратиться в осколки, вонзающиеся в нервные узлы. Врачи говорили об «угрозе здоровью» сухими, казенными терминами, но я-то чувствовала это на уровне инстинкта – каждый позвонок, сведенный стальными скобами, был немым укором и вечным заточением. Тело, которое когда-то парило, стало хрустальной клеткой.

Мои мечты, амбиции, вся вселенная – все было заточено под жесткие лезвия коньков и дух спортивной борьбы. За его пределами простиралась пугающая пустота, для которой у меня не было ни карт, ни компаса. Я была узкоспециализированным инструментом, бесполезным и сломанным вне своей единственной функции. Как развить то, чего не было дано изначально? Как заново собрать личность из осколков чужой жизни?

Поэтому…

пришлось учиться жить с нуля. Слепо, на ощупь, в полной тьме.

Вступать в схватку с внутренними демонами, чтобы в пылу битвы наконец разглядеть их лики и выучить настоящие имена.

Пропускаю каштановые локоны сквозь пальцы, поддаюсь порыву сжать их так, чтобы под ногтями заныла кожа, а к вискам прилила волна крови. Физическая боль – мой якорь. Единственное, что намертво приковывает к «здесь и сейчас», не давая утонуть в прошлом.

Той девушки на льду больше не существует. Ее тайна похоронена под слоем официальных медицинских заключений и сплетен.

Внезапно пространство взрывается навязчивой, вибрирующей трелью. Я застываю, дезориентированная. Сознание, еще на мгновение назад бывшее там, в пограничье между сном и явью, лихорадочно пытается перестроиться. Кому я могла понадобиться в этот призрачный час? И главное – странный, леденящий укол паники: мой мозг с обмазывающей ясностью отказывается верить, что в этом новом мире у меня вообще может кто-то быть.

Но инстинкт оказывается сильнее. Рука сама тянется к устройству, и палец за долю секунды до звонка находит кнопку. Я уже знаю, кто это.

– Алексис!

От неожиданности я вздрагиваю и чуть не бьюсь виском о холодное оконное стекло. Оглушительно-звонкий голос Кристы – та единственная сила, против которой не устоять даже после десяти лет дружбы, особенно с утра. От ее энергии не было спасения даже в больничной палате. И если бы не этот настойчивый, жизнеутверждающий вихрь – кто знает, в какую бездну затянуло бы меня тогда.

После ухода из спорта мои личные испытания перешли на иной, куда более изощренный уровень. Если раньше вызов бросала я, теперь его диктует Вселенная. Она, кажется, раскусила во мне азартного игрока и с удовольствием подкидывает новые головоломки. Яркий пример – моя одержимая фигурным катанием подруга, которая к тому же стала спортивным комментатором. Ирония судьбы? Слишком очевидно, чтобы быть просто случайностью.

– Должно быть, ты вся волнуешься перед первым рабочим днем? – голос Кристы пробивается сквозь трубку, нарушая тишину.

В ответ – лишь мысленный, глубокий вздох. Говорят, «мир мудрее тебя». Возможно. Но порой он ведет себя как капризный, жестокий ребенок, который решил поиграть с живой судьбой, невзирая на последствия. Именно этот каприз заставил меня разорвать все нити, связывавшие меня с этим местом, – чтобы затем вернуть обратно, но уже в другой роли. В роли, которая мне словно тесная, чужая одежда.

Я не волнуюсь. Это чувство ново и оттого пугающе – почти нездоровое, холодное предвкушение. Очередной тест на прочность. Новая партия в игре, правила которой мне неведомы.

Так моя человеческая, рациональная суть пыталась объяснить происходящее. Она, а не душа – та вдруг онемела, ушла в глухую оборону. Так было проще.

– Все нормально, – наконец подаю голос, наблюдая, как за окном золотые листья клена кружат в прощальном танце. В этот раз – без тени лукавства. Часов самокопания и борьбы с призраками прошлого оказалось достаточно, чтобы понять: я не так уж безнадежна.

Когда раздался звонок из того самого пансиона – «Гимнастика и спорт» – я почувствовала это кожей: не я выбираю дорогу, а она меня. Все тропы, так или иначе, вели сюда. К месту, что когда-то было моим единственным домом – тем, что окружал теплом и заботой, пока я оставалась полезным винтиком в системе.

К месту, что навсегда стало немым укором и вечным напоминанием о моем позорном бегстве.

Помню, как газетные полосы гудели от новостей о судьбе шведского фигурного катания. О том роковом падении на льду, что похоронило не просто медаль, а целую национальную надежду. Мне должно было быть все равно на судьбу того неудачливого партнера. И все же – сквозь плотный туман моего равнодушия пробивалось холодное осознание: Ларс продолжил свой путь, пусть и не столь блистательный. А я… я просто растворилась в серой обыденности ничем не примечательной школы. Словно Алексис Флорин – та, что парила надо льдом, чье имя вызывало рукоплескания – никогда и не существовало.

Мир вокруг тут же раскололся на два непримиримых лагеря. Одни голоса, настойчивые и сочувствующие, уговаривали остаться в спорте – пусть даже на тренерской скамье, в тени чужих будущих побед. Другие, практичные и скептичные, твердили, что фигурное катание – это несерьезно. Мираж, который испаряется вместе с молодостью. «Будет приносить доход, пока возраст позволяет», – говорили они, и в их устах это звучало как приговор.

Тогда меня больше всего угнетало другое: для большинства не существовало самой концепции «желанной работы». Весь путь был для них лишь бездушным алгоритмом: садик, школа, работа, дом. Бесконечный, душный круг. Главным критерием была стабильность – надежная, предсказуемая, серая.

«Твои спортсмены… Рано или поздно они становятся никому не нужны. Или, что хуже: их ждет горькое разочарование: ведь многие идут туда за славой. А что, если вместо триумфа тебя ждет забвение и пыльный каток в глухой провинции?» – не помню, кому именно принадлежали эти слова, но они врезались в память.

Я отказывалась слушать. Для меня второго варианта просто не существовало – он был призраком, пустой страшилкой.

Теперь я знаю точно: никакой «стабильности» не существует. В конечном счете, каждому приходится искать свое место под солнцем. Спотыкаться, падать, примерять на себя чужие жизни, как платья, – чтобы в идеале отыскать свое собственное. И это – величайшая из побед. Роскошь, доступная лишь избранным.

И я всегда отчаянно мечтала оказаться в их числе.

«Жизнь – это как игра, где одно мгновение способно растоптать все теории и вывернуть судьбу наизнанку». Слова Кристы, которые когда-то легли на душу глубже любой молитвы, до сих пор отзываются в памяти тихим, но четким эхом.

– Что-то не слышу твоего энтузиазма, – доносится ее голос в трубке, приглушенный и знающий. Я автоматически закатываю глаза, будто она может это увидеть. Слишком уж быстро вошла в старую-новую кожу – кожу Алексис, которая возвращается туда, откуда ушла.

– Надеюсь, смогу облечь чувства в слова, когда примерю новую роль на практике, – отвечаю, и звучит это натужно, даже для меня самой.

– Тогда вечером созвонимся! Покажи им всем, Лекс! – ее голос обрывается на полуслове, оставляя после себя лишь тишину и легкий звон в ушах.

Я киваю в пустоту, уголки губ непроизвольно ползут вверх. Если Криста решит вытянуть из меня информацию, она сделает это, даже если придется просидеть под моим окном всю ночь с термосом и одеялом. Все как раньше. Все как всегда.

Погруженная в этот водоворот мыслей, я даже не заметила, как мой старенький Джип Чероки замер перед массивными коваными воротами. Они вздымаются вверх, темные и невозмутимые, словно сторожащие вход в другое измерение. Один взгляд на них – и по спине пробегает холодок беспомощности, словно я снова та девочка в потрепанной спортивной форме, которую отсюда когда-то вынесло течением жизни. И дело тут вовсе не в росте.

Само место не выглядит откровенно устрашающим, но в нем есть что-то от строгого начальника, который сканирует тебя взглядом с ног до головы. Пять лет назад этот взгляд был похож на родительский: суровый, но с оттенком заботы. Сейчас же он будто пытается угадать, впишусь ли я в новую роль. Интересно, узнает ли он во мне ту самую девчонку, чьи надежды когда-то разбились о лед?

Вокруг кипит жизнь: ученики порхают между корпусами, обмениваясь быстрыми приветствиями после недолгой разлуки. Многие из них еще не осознают, на какую игру согласились. Их уже стоит уважать за одно только решение – за готовность принять жесткий график, лишения, сломанные носы и ночи, пропахшие льдом и болью. Пока их сверстники беззаботно проводят время в барах и соцсетях, эти ребята добровольно лишили себя простых радостей. И нет никакой гарантии, что эта жертва когда-либо окупится.

Усмехаюсь про себя, и от этой мысли по коже пробегает холодок. Много лет прошло с тех пор, как я покинула спортивный пансион – когда-то он казался мне единственно возможным раем, а теперь давит тягучей, сладковатой ностальгией, от которой сжимается горло.

Из-за больницы я потеряла целых полгода, и пришлось в авральном режиме наверстывать упущенное, готовясь к экзаменам. После выпуска я сознательно отложила поступление: казалось, что учеба может подождать. Ведь на кону была победа в Зимних Играх – цель, ради которой я дышала с детства.

Последующие годы проплыли мимо как густой, непроглядный туман, а подготовка к экзаменам ощущалась как навязчивая тень – она шептала, что я здесь чужая, что мое место не за учебниками, а там, где лед крошится под коньками, где воздух вырывается из груди белым облаком.

Каждое утро я просыпалась с надеждой увидеть свою старую комнату в общежитии, где, помимо меня, ютились еще две фигуристки. Громоподобный голос тренера, стремительные сборы – и я, не переча, уже мчалась бы на утреннюю тренировку, едва успев разлепить веки.

Так должно было быть. Но теперь мою мечту воплощает кто-то другой. И все, что мне осталось – это двигаться дальше. Будто по инерции.

Я не раз ловила себя на мысли: что было бы, если бы фигурное катание никогда не вошло в мою жизнь? Стала бы я от этого счастливее?

Трудно сказать, что больнее: на время потерять себя или так и не узнать, что по-настоящему твое.

Если взглянуть под другим углом, возникает жутковатая картина: я словно надела когда-то чужую, тесную маску, а теперь не могу ее снять – приросла к коже, и каждая попытка отлепить ее оставляет саднящие раны.

Будто мое лицо не подходит ни к одной роли.

И все же не покидает ощущение, что события исподтишка тянут меня назад, в старые рамки. Или это во мне сидит нечто, что заставляет отказываться от большего. Я будто сама запрещаю себе получить желаемое, каждый раз выбирая обходные, сложные пути. И после череды таких поворотов уже не верится, что все – лишь случайность.

Открываю дверцу машины, стараясь держаться натянуто-ровно. Аккуратно ставлю ногу на асфальт, чтобы не протереть брюки о порожек. Пока меня никто не замечает – и слава богу. Перезагрузка сознания прошла успешно: Алексис почти не волнуется. Но где-то в глубине души все еще мечется испуганная девчонка, которой нужно время, чтобы притереться к новой роли.

Глубокий вдох – и я принимаю правила этой игры.