Читать книгу Я – королева Кристина. Запутанные в веках. Тайны любви - - Страница 14

И я шла по своему пути. Сколько себя помню, всегда верила в Христа. Крещение – только первый шаг к Богу. Человек без Бога, что пушинка: куда ветер дунет, туда и летит. Мне же Господь послал замечательного духовника Нестера.

Под его любящим и строгим взором прошли мое детство и юность. Духовный отец имел необыкновенное доверие Богу и умел видеть лучшее в людях. Для наставника, посланного самим Господом, не существовало слов «не могу» и «невозможно». Нестер молился и действовал с надеждой на помощь Божию, которая приходила по его молитвам. В этом отражалась мудрость его души. Присутствие нашего духовного отца всех умиротворяло и настраивало на добрый лад без слов.

Нестер дал мне совет: «Научись следить за тем, что происходит внутри. Мы привыкли жить внешним, а нужно постараться войти в самого себя». Благодаря мудрому наставлению я поняла: какие бы страсти ни беспокоили, нужно уметь извлечь урок и стараться на следующий день быть внимательнее, постепенно привыкая сдерживать себя от злых и греховных дел. Я старалась следовать этому правилу всю свою жизнь. Чувство нравственной ответственности перед Богом за свой народ обязывало меня заниматься духовными делами.

На днях ко двору прибыл монах-проповедник из нищенствующего ордена францисканцев и рассказывал неслыханные вещи, творящиеся в монастырях Дании.

В Йоринге настоятельница женского монастыря сурово обращается с монахинями. Обычное для нее дело – набрасываться на монашек с кулаками, бить их ногами и морить голодом. Особо неугодных заковывает в кандалы на неделю или месяцы. При этом сама сожительствует с местным феодалом и даже прижила от него ребенка.

В другом месте священник приезжает в монастырь отслужить мессу, причастить монашек и заодно живет с аббатисой как муж и жена. Родившихся от плотского греха троих детишек подкинули монашкам, чтобы те с ними нянчились. Финансы монастыря находятся в плачевном состоянии – большая часть земель и богатств заложена. Аббатиса продает все припасы монастыря, а также постепенно распродает церковную утварь, медные и серебряные подсвечники, горшки, одежду и даже мебель. Монахини голодают и нуждаются в одежде. Самые легкомысленные платят собой за продукты крестьянам из ближайших деревень.

Недалеко от Ольборга13[1] в мужском монастыре на острове Ютландия аббат окромя того, что имеет ребенка от местной замужней дамы, еще проводит время в оргиях и пьяных пирушках, сожительствует с монахами, овладевает насильно девственницами и травит неугодных. Распутные монахи под нарочным попустительством главного греховодника затаскивают в свою постель местных девок и распивают с ними вино.

Через месяц я получила письмо от монаха-францисканца Лауридса Брандсена. Слава о нем, как обличителе скверны, как о борце за введение строгой дисциплины в монастырях, гремела на всю Данию: он уже много лет выступал за возвращение старых правил в датские монастыри.

Во время вечерней трапезы, улучив момент, я зачитала Хансу отрывок из письма: «…скажу теперь о безумных празднествах, где возносят adams arsenal14[1].

По правде говоря, не был я на них и не видел, но от тех, кто достоин доверия, немало наслышался о многих безобразиях, в которых принимали активное участие монахи и монахини.

Многие священнослужители и не посвященные в церковный сан имеют обыкновение входить в женские монастыри и предаваться с монашками разнузданнейшим пляскам и оргиям – и это днем и ночью. Монашки богохульствуют по недомыслию, молитву придумали: «Матерь Божья, зачатая без греха! Помоги мне согрешить без зачатия!» Молчу об остальном, чтобы не оскорбить благочестивую нашу королеву.

Только рассчитываю на нашу родительницу в этом сложном деле по очищению монастырей от гнусностей и возвращению к старым порядкам».

Король молча внимал, нервно постукивая костяшками пальцев по краю деревянного стола. Выслушав, он посмотрел на главного королевского казначея. Браге, присутствовавший за столом, закатил глаза и начал громко вздыхать. В его голове замелькали мысли, которые появлялись обрывками, тут же рвались, быстро проскакивали одна за другой, будто горох сыпался из дырявого мешка: «Расходы на наемников превысили больше половины дохода королевской казны за предыдущий год. Деньги нужны на личные расходы короля и содержание двора. Нужно иметь финансы на случай, если король будет взят в плен и за него потребуется платить выкуп. Еще монастыри…». Наконец в затуманенном вином мозгу, блеснула главная ускользающая мысль: «Грабят!!! Деньги ненасытным монахам подавай!» Победоносно посмотрев на королеву, казначей сосредоточился и со скрытой радостью выпалил:

– Ваше Величество, казна почти пуста, денег едва хватает на содержание войска, двора и провизию. Взять деньги на благотворительность неоткуда!

За столом воцарилась тишина. Стало слышно, как дождь еле плачет за окнами. Я бросила умоляющий взгляд на Ханса. Только он мог приказать скаредному сварливому казначею, чтобы тот выделил деньги. Король пристально посмотрел на меня так, словно до этого и не видел. В его взгляде была решимость, но на что, я не знала, оттого сердце отчаянно стучало. Тянулись долгие минуты ожидания. Браге перебирал пальцами край рукава и нервно морщил нос.

– Я и Ее Величество, королева Кристина, с сего дня берем под свое покровительство монашеский орден святого Франциска. Такова наша воля! – промолвил король густым низким голосом.

Браге оцепенел. Королевское решение твердо. Я облегченно вздохнула, слезы сами потекли из глаз, на этот раз от счастья.

– Вы забыли, Браге, – Ханс бросил властный взгляд на казначея, – мой отец, Кристиан I, не отказал в помощи Брандсену и всячески способствовал ему в этом богоугодном деле. Я продолжу помогать датским монастырям. В этом мое «тихое служение» Господу!

– «Монахи и куры сыты не бывают, – прошипел Браге, проклиная про себя королеву и чертова монаха.

Я благодарно улыбнулась Хансу, и его взгляд стал мягким и нежным, глаза засветились озорством. Впереди нас ждала ночь любви…

Наутро я написала письмо брату, где изложила все свои мысли по преобразованию монастырей в Дании. И вскоре получила его ответ: «Монашество, его идеалы остались теми же, что и прежде. Дух Божий действует в Церкви. Недостаток решимости жить по Евангельским заповедям и правилам святых отцов является камнем преткновения для монахов.

Люди приходят в монастырь из того круга, в котором они воспитывались и живут. Наставникам надо быть в какой-то степени милосердными самарянами. Всякая душа по природе христианка. В любые времена важно желание человека идти по пути Божьему, и Бог, видя это желание, помогает.

Мне известно о рвении монаха Брандсена, который, следуя французскому образцу, требует уважения к старым, строгим правилам в монастырях. Это Глашатай Божий, сестра. Советую Вам оказывать поддержку в его благочестивых начинаниях.

Дай Бог мне такого праведного человека, и я проведу обновление церкви в Германии!

Вы всегда в моих мыслях, сестра!

Безмерно Ваш Фридрих».

Получив финансовую поддержку короля и моральную поддержку брата, я взялась за восстановление старых правил в монастырях с помощью Брандсена. В моем представлении в идеальном монастыре братья и сестры, земные ангелы, должны неустанно славить Творца и упражняться в самодисциплине. В реальности этот идеал разбился о непреодолимые препятствия. Со всех сторон встречалось противодействие духовенства. Многие монахи говорили прямо: «Ничего не получится». Многие из братии не смирились с таким положением дел и старались не подпускать к себе назойливого монаха, рушащего их нечестивую жизнь. Уж слишком они привыкли к распущенности и вседозволенности.

О мужском монастыре близ Роскилле ходили странные слухи про аббата. Он создал безудержный, доходящий до приторности восторг вокруг себя. Говорил всем, что родился, как Христос в рождественскую ночь, может исцелять и творить чудеса. Про монастырь говорили, что, кроме пьянства и ереси, там процветало пышным цветом скотоложество.

По слухам, некоторые из прихожан отдавали в монастырь на воспитание своих непослушных детей. С ними настоятель проводил дни и ночи, причем иногда к блуду привлекались высокопоставленные гости, скрывающие свои лица. Со слов беглого монаха, через настоятеля монастыря прошли десятки мальчиков. Аббат встречался с детьми в кельях и даже водил их на скотный двор к козам.

Брандсен испросил у короля разрешения проверить этот мужской монастырь изнутри. Я решила, что это подходящий случай наведаться в женский монастырь, расположенный неподалеку от тех мест. Хотела узнать, как происходит жизнь внутри монастыря. Есть ли необходимость монахиням выходить за стены? Всего ли у них в достатке? Служат ли они на пользу наших душ?

Переодевшись в знатную даму, путешествующую как паломница, вместе с Брандсеном и фрейлиной Сесиль, мы отправились в Роскилле. Король выделил небольшой воинский отряд для нашего сопровождения по лесным дорогам, наводненным всякими злодеями. Я же уповала на святую молитву и волю Господа.

К полудню мы прибыли в город. Брандсен остановился на постоялом дворе, как странствующий паломник, послушать, что горожане говорят о монахах и нравах в близлежащих монастырях.

Я остановилась на ночлег в женском монастыре под видом богатой дворянки со своей якобы служанкой Сесиль. Я попросила самое тихое место в монастыре, чтобы никто не мешал молиться. За хорошую плату нам выделили две кельи: одну для меня – на третьем этаже, под крышей, с видом на монастырский огород; другую для Сесиль – на первом этаже, в проходном коридоре, рядом с другими монашками.

Настоятельница пригласила нас отужинать монастырской едой. Мы благосклонно приняли предложение. Из-за монашеской лености молитва перед вечерней трапезой была скомкана, словно ее вообще не было. За столом аббатиса, охочая до сплетен, щедро наливала монастырского вина себе, попутно подливала Сесиль, узнавая у нее последние новости королевского двора. Сесиль не могла устоять перед натиском аббатисы и для поддержания разговора выпила бокал кислющего вина, перекривившись на оба глаза.

Я лишь слегка пригубила и, сославшись на слабость здоровья, к вину больше не притронулась на удивление настоятельницы. Аббатиса похлеще сельского пахаря в праздничный день пила вино неразбавленным. Сказать, что пойло из монастырского погребка было отвратительным, – слукавить. На вкус вино напоминало подкрашенный уксус, перемешанный с морской водой и чем-то еще. «Воистину, характер винодела передается его напитку», – подумала я.

Отужинав отвратительным ячменным варевом с монастырским темным хлебом, мы, полуголодные, отправились спать пораньше. Что вино, что трапеза оказались убогими и паршивыми. Хорошо, что с собой я взяла лепешку белого хлеба, которую и разделила с Сесиль. Помолившись на ночь, она помогла мне раздеться, затем ушла в свою келью. Проворочавшись полночи, я еле заснула и плохо спала оставшуюся часть ночи: от непривычно жесткой лавки, покрытой тюфяком, заболела спина. Тюфяк, хоть и набили свежей соломой, сделали тощим, как раз для худого сна.

Утром Сесиль прибежала ко мне перепуганная и рассказала, что в полночь в ее келью ломился неизвестный и кричал мужским голосом: «Открывай, Марта, коли хочешь! Свеча горит, и у меня нутро все жжет от желания». Дубовая дверь сотрясалась и чуть не слетела с петель. Видно, греховодник перепутал в темноте кельи и требовал то, что привык получать в другом месте. Потом кто-то его завлек к себе со словами: «Да что ж это за несносное животное такое? Вечно путаешь двери!» Всю ночь пьяный грубый мужской смех из соседней кельи разносился по коридору. Похоже, он был не один, так как звучание голосов разнилось: то кто-то заходился слабым и неровным смехом, то в неподвижном ночном воздухе слышались громкие раскаты баса. Безумие продолжалось, пока бледно-серое небо не посветлело. К заутрене все стихло.

Настоятельница, изрядно опьяневшая после вечернего возлияния, всю ночь проспала мертвецким сном. Монашки, похоже, постоянно пользовались пьянством аббатисы и в такие ночи беспутствовали, пиршествуя срамно. Монахини были в основном из знатных семей, да и сама настоятельница принадлежала к старому датскому роду. Греховные мысли водятся и у крестьянки, и у дворянки. То, что они самовольно обрекли себя на заточение в монастыре, ничего не значило. От себя никуда не спрячешься. Вспомнилась поговорка Нестера: «В монастыре, что в омуте: сверху гладко, внутри гадко».

Одного дня мне хватило увидеть весь блуд и бесславие, творящиеся в стенах святой обители. Я не хотела привлекать внимание к себе, было достаточно того, что я увидела и услышала. Мое имя могло быть опорочено даже одной ночью, проведенной в этом прибежище дьявольских наваждений.

Наскоро собравшись, мы покинули пристанище греха, а монах Брандсен остался в городе для выяснения всех обстоятельств, наказания виновных и наведения порядка в монастырях.

Самый быстрый путь в Копенгаген проходил через старый лес. Опасным считался небольшой участок тропы шириной в одну повозку. Огромные деревья и валуны вдоль узкой дороги – отличное место для разбойничьей засады. Тропу в народе называли «Пронеси, Господи!» Зато, если проедешь, можно быстро добраться до Копенгагена. Дальше дорога широкая и ровная, с хорошим обзором.

Воинский отряд уже ждал нас на опушке леса, около города. Въехав на опасный участок дороги, половина королевского отряда поскакала вперед, проверяя безопасность пути. Как только они удалились из вида и смолкло цоканье копыт, на нас напали лиходеи, прятавшиеся за валунами. Завязалась кровавая битва, продолжавшаяся недолго. Перевес сил был на стороне негодяев: они хорошо подготовили засаду.

Сидя рядом с Сесиль, творя молитву и дрожа от страха, я вслушивалась в звон мечей и предсмертные крики. Вдруг чья-то грязная рожа заглянула в карету со стороны, где притулилась фрейлина. Сесиль тут же вскрикнула и упала в обморок.

Вскоре все стихло. Послышались шаги, кто-то распахнул дверь кареты настежь. Тощий разбойник, неожиданно одетый в дорогую вышитую на груди шелковую рубашку, из-под которой торчали простецкие штаны, грязно-серого цвета, заглянул в карету:

– Ого!.. Ваше Величество?! Простите, ради Бога, вашего верного и покорного слугу! – он сделал изящный поклон.

– Кто Вы?

– Неважно. Теперь не граф и не барон. Кличут меня Фицель. Видел несколько раз Вас издалека на службе в Копенгагенском соборе. Слухи о вашем благочестии полнят землю датскую.

Я с удивлением смотрела на внезапно просветлевшее лицо разбойника с манерами дворянина.

– Отходим! – раздался его зычный голос. – Святых не трогаем!

Я поняла, что спасло меня только божье Провидение. Если бы не этот странный главарь шайки, то я попала бы в плен к грабителям. Из всего королевского отряда в живых остались лишь двое, оба тяжелораненые. Кучера не тронули, так как он сразу залез на крышу кареты и лег ничком.

– Ваше Величество, разрешите сопровождать Вас до пределов Копенгагена? В этих лесах много зверья, кроме нас.

Я бессильно кивнула, и карета с полумертвым от страха кучером, тронулась вперед.

Когда мы вернулись в замок в ужасном состоянии и без сопровождения, Хансу немедленно доложили о посягательстве разбойников на жизнь королевы. Страшно перепугавшись, что мог лишиться любимой супруги, он строго запретил мне ездить по отдаленным монастырям.

Преступников не нашли, поскольку фрейлина была в обмороке и ничего не могла сказать о каких-нибудь их приметах, кучер забыл все от страха и стал придурковатым, а я не слишком хотела, чтобы поймали человека, который совершил странный, но все же благородный поступок. Я помолилась о Фицеле, чтобы тот встал на путь добра, не все в нем потеряно. Господь принимает покаяние, и да засияет свет в его душе, словно взошло пасхальное солнышко!

Слухи о злодеянии дошли до Фридриха. Он пришел в неописуемую ярость от возможных последствий и задумался об усилении моей охраны из состава личных рыцарей в его услужении.

Сквозь препятствия, творимые дьяволом, святое дело потихоньку двигалось. Брандсен нашел подтверждение слухам о настоятеле мужского монастыря и вершащихся там бесовских делах. Аббата казнили, его голову насадили на пику и с большим удовольствием водрузили на главной площади. Приор, главный помощник настоятеля, исчез, так что найти его не смогли.

Начав борьбу со скотоложеством, процветающим и в других мужских монастырях, Брандсен разослал письмо со следующим указанием: «В монастыре не только женского полу быть не должно, но также и скотов женского полу держать запрещено».

Поездки по монастырям из-за их невозможности я заменила неустанной молитвой обо всех заблудших душах и старалась не пропускать ни одной мессы. Каждый раз, когда не получалось пойти, расстраивалась так, что горькие слезы сами собой текли по щекам. По Дании расползались нелепые слухи, что разбойники отпустили меня, увидев нимб над моей головой. Скоро в народе меня называли «благочестивая королева Кристина».

История жизни святой Франциски Римской15[1] служила мне примером того, как можно обрести святость, живя обычной мирской жизнью. Наличие семейных обязательств и неимение возможности уйти в монастырь, не помешало Франциске посвятить свою жизнь служению Господу в миру.

Франциска была глубоко верующей женщиной. Заниматься благотворительностью, помогать несчастным и нуждающимся, навещать бедных и больных, а также жертвовать средства и церковную утварь храмам она начала сразу, как вышла замуж. Во время молитвы она часто впадала в состояние экстаза и наблюдала сцены, где являлись святые, Богоматерь, Иисус Христос. Воочию узрела своего ангела-хранителя, посетила рай и ад. Семейная жизнь и рождение детей не воспрепятствовали святому служению.

Камила замолчала. Где-то далеко пели птички, вдали снова зазвонил колокол.

Роберт пристально посмотрел на девушку, вдруг принял сосредоточенный вид и неожиданно спросил:

– Камила, а какая связь между орденом францисканцев и орденом Розы и Креста?

– Удивительно, что тебя интересует орден розенкрейцеров. Ну, – с явным сомнением протянула девушка, – связь одна – оба Ордена боролись за очищение Церкви от скверны. Они выполняли одну задачу разными путями.

Роберт слушал, стараясь не упустить ни одного слова. Орден розенкрейцеров его давно интересовал. Современная версия А. М. О.Р.К.16[1] не владеет и тысячной долей тех знаний, которые находились в распоряжении мистического ордена Розы и Креста.

– Кристина, будучи покровительницей ордена францисканцев, вступила в эту борьбу немногим раньше Фридриха, при полном одобрении брата. Фридрих же, продолжая борьбу, был более успешен, ибо Господь по молитвам его послал ему Мартина Лютера, когда Фридриху неожиданно скоро пришлось взять управление Саксонией в свои руки.

Камила некоторое время созерцала даль, словно наблюдая события тех лет.

Незадолго до смерти, в 1485 году, курфюрст Эрнст произвел раздел Веттинских владений со своим братом Альбрехтом. Эрнст забрал герцогство Саксонское и основную часть Тюрингии. Альбрехт получил маркграфство Мейсен вместе с новым замком и утешительный титул «герцог Саксонии».

Когда в конце лета 1486 года из Кольдица пришла печальная весть о внезапной кончине курфюрста Эрнста Саксонского, Фридриху едва исполнилось двадцать три года. Брат в одночасье стал важным человеком в Священной Римской империи: курфюрстом Саксонии и одним из князей, имеющих право выбирать императора, к тому же унаследовал территории, ранее подвластные его отцу.

Срочным гонцом брат прислал мне письмо с вестью о том, что ангел смерти забрал нашего отца. Фридрих просил приехать в Саксонию. Писал, что, если я не успею на сами похороны, он все равно меня дождется в Мейсенском соборе, где похоронят курфюрста Эрнста.

«Сестра, этот печальный повод не лучший для нашей встречи. Но и этому я рад, потому что увижу Вас. Мне многое Вам надо сказать.

Безмерно Ваш Фридрих».

Обычно Ханс, дети и служение Господу занимали все мое время и позволяли быть в стороне от хитросплетений политики. Но события выстроились так, как было задумано не нами. Я всегда выполняла волю Бога на земле и оставалась верной, преданной ему.

Курфюрста Эрнста торжественно похоронили, как и планировалось, в Мейсенском соборе. По разным причинам многие опоздали на погребение, и я тоже. Кто-то долго добирался из своего родного города, кто-то не получил вовремя извещение, кого-то задержали неотложные дела. Спустя две недели я прибыла в Саксонию и осталась на несколько дней в замке Мейсена.

Мейсенский замок чаще всего пустовал, но считался родовым гнездом. Отец и дядя трепетно относились к нему и следили за тем, чтобы здание оставалось в целости и сохранности. В любое время каждый член нашей семьи мог посещать замок и проводить там время. После раздела Саксонии между братьями резиденция Эрнста была устроена в Виттенберге, а Альберта – в Дрездене.

Фридрих после похорон уехал по делам в Виттенберг и вернулся в Мейсен за день до меня, чтобы распорядиться о моем приеме. Обстоятельства сложились так, что он не смог лично встретить меня. Мы увиделись за вечерней трапезой, но нам не удавалось поговорить, так как родственники и приближенные дворяне, не разъехавшиеся после похорон, собрались за одним столом. Разговор шел общий, приходилось поддерживать пустую беседу с многочисленными тетушками-дядюшками и принимать многочисленные соболезнования.

Фридрих тайно условился встретиться со мной после ужина в малом каминном зале, где нам никто не помешает. Я пришла раньше брата и с интересом разглядывала гобелены «Охота на Единорога». Гобелены, сотканные из шерстяных и шелковых нитей с серебром и золотом, словно светились изнутри. По безупречному качеству и технике исполнения шпалер узнавался почерк первоклассной мастерской.

Меня заворожил гобелен с единорогом, которого приручает желающая дева. Она ведет единорога в закрытый розарий навстречу жертвенной судьбе. Единорог символизирует христианство, бессмертие, мудрость, любовников и брак. Я старалась разгадать, какой образ нес в себе этот единорог.

Фридрих прервал мои размышления, войдя стремительной походкой.

– Нравится? Я приобрел по счастливой случайности. Вижу, что прервал Ваши размышления, сестра. Обратите внимание на золотую цепочку, связывающую единорога с девой – это символ настоящей любви.

– Брат, мне непостижима тайна единорога.

– Кристина, возможно, я вкладываю другой смысл в это произведение, нежели художник. У этого гобелена есть продолжение в нескольких сюжетах, которое мне пока не удалось приобрести. Единорог воскреснет в финальном гобелене. Он там пасется в цветущем райском саду.

Я поняла, что мистический смысл вещей и ход событий, складывающийся в голове Фридриха, мне порой совсем не ясен.

– Как ты, мой величественный курфюрст?

– Устал и злой… – проворчал Фридрих и с маху упал в кресло. – Слишком много пришлось пережить, решить и поставить сразу кое-кого на место. Государственные дела требуют молниеносного решения. Организация похорон тоже оказалась непростым делом. Вроде справляюсь, но скачу как взмыленная лошадь. Если кто-то невзначай подкосит, то расшибусь оземь прямо головой.

– Фридрих, ты все преодолеешь! – я подошла и обняла брата сзади за плечи и заглянула ему в глаза. Он сразу расслабился, словно внутренняя пружина ослабла. Его глаза встретились с моими, и я увидела, как чувство нежности заливает его душу. Мои щеки тоже загорелись от радости, от того, что долгожданная встреча с братом свершилась.

Мы молча смотрели друг на друга. Не проронив ни слова, мы тонко чувствовали друг друга. Наши глаза говорили все то, что хотелось сказать.

«Почему? Почему она?» – мысль билась в голове Фридриха в такт стучащей в висках крови.

В воздухе повисла тишина: кто же первый скажет слово? Кто разрушит волшебную пелену грез? Но реальность не мир грез, ее не изменить простым желанием.

– Фридрих, расскажи, как умер отец… как это произошло?

– Кристина, только Вы близки моей душе, – его карие с золотыми искорками глаза подернулись пеленой слез, но брат сдержал себя. – Отец умер в Кольдице. Произошел ужасный несчастный случай. Со свитой он охотился в дальних лесах и, когда вдалеке заметил рысь, редкую в наших местах, бешеным аллюром помчался за ней. Уже темнело, и свита быстро потеряла Эрнста из виду. Никто не ожидал беды, ведь для курфюрста не впервой гнаться за добычей без сопровождения.

Когда дворяне подъехали к месту охоты, все замерли в ужасе. Жеребец короля с выдранными кишками всем своим весом придавил Эрнста. Рысь хищно вытягивала внутренности из вспоротого ею живота, а увидев людей, бросила добычу и молнией метнулась в соседние кусты вместо того, чтобы умчаться вглубь леса.

Затаившись и сверкая желтыми глазищами, дикая тварь готовилась вновь напасть. Вкус крови дурманил ее: в предчувствии пира рысь потеряла бдительность. Подъехавший с подветренной стороны рыцарь разрубил хищника пополам. Раздался жуткий хряск. Отца это не спасло, он уже не дышал: слабое сердце курфюрста остановилось чуть раньше рысьего. Никто не ожидал такого конца. Да ничего уже не поделаешь!..

– Да, судьбы не избежишь. Я в крайней печали. Отец всегда был нам поддержкой и опорой, мудрым советчиком и просто любил нас. Надеюсь, Господь ему уже улыбается в раю.

Мы замолчали. Каждый думал о своем. Я закрыла глаза и постаралась отвлечься от грустных мыслей о бренности бытия.

– Кристина, – тихонько позвал Фридрих.

Я открыла глаза. Фридрих с полной серьезностью смотрел на меня.

– Есть кое-что, что я хочу тебе рассказать.

– Тайна? – в моих глазах заиграл огонек любознательности, как в детстве. Я знала своего брата хорошо, но то, что я услышала, поразило даже меня.

– Да, только это должно остаться между нами. Я член одного крайне закрытого Ордена. Цель нашего братства – преобразование церкви и духовное возрождение человека. Помнишь, мы читали Евангелие: «Когда увидите признаки мерзости запустения, стоящей на святом месте…», то скоро наступит последний час. В нашей Церкви заправляют фарисеи, враги Христовы – куда уж мерзостнее!

Тяжко вздохнув, Фридрих начал не спеша рассказывать.

– Шесть лет назад я познакомился с удивительным старцем, чья жизнь окутана тайной. Его имя – Христиан Розенкрейцер. Он основал орден Розы и Креста. Случайных людей в Ордене нет. Быть посвященным в тайны Жизни и Смерти, могут только те, кто добился совершенства духа и разума.

Христиан Розенкрейцер обращался ко многим европейским ученым с предложением заняться исследованием тайных знаний Востока, которые он постиг в своих путешествиях. Это могло бы изменить мир в лучшую сторону. Но его призыв был отвергнут. По счастливой случайности я вошел в его близкий круг. Но два года назад, в возрасте ста шести лет, Христиан Розенкрейцер решил покинуть землю. Он оставил нам очень понятное учение, как жить и поступать. Главной идеей ордена розенкрейцеров стало служение высшим идеалам и справедливости.

Брат замолчал и пытливо посмотрел на меня, пытаясь понять, насколько мне близко то, что он только что сообщил. Видя мое молчание, он продолжил с жаром:

– Сейчас наступил момент, когда вся ответственность за наш саксонский народ легла на меня. Пора разобраться с врагами Христа! Примазавшиеся лицемеры, пытающиеся сделать продажу индульгенций17[1] на моей земле выгодным делом, тем самым свидетельствуют о Царстве Небесном как о чем-то таком, на чем можно делать деньги. Мне, как и прежде, и даже сильнее, нужна Ваша благословенная поддержка, сестра.

– Фридрих, ты уже Курфюрст и всевластен на своих землях! Полагайся на Бога, и он не оставит тебя в твоих чаяниях. Пусть Господь тебе укажет путь. Ты во всех моих молитвах, брат.

– Помните, сестра, – Фридрих задумчиво улыбнулся, – я всегда говорил Вам, что буду править нашей землей. Время неумолимо приближалось, и момент настал. Я хочу дать возможность народу подняться над невежеством. В моих планах открыть университеты. У истоков преобразования общества будем стоять мы, Саксонские. Необратимое изменение, затеянное мной в Церкви, принесет перемены и в умах простых людей, даст народу знания и свободу. Христос с нами!

– Пусть будет благословенен твой путь!

Немного помолчав, Фридрих по-особенному взглянул на меня. В его взгляде читалась нежность и тайная печаль.

– Кристина, Богом данная мне сестра, Вы всегда в моих мыслях. Я дал обет помогать Вам. Не пренебрегайте моей помощью и заботой о Вас. Позвольте мне сделать то, что я считаю нужным для Вас.

– Почему? – едва слышно прошептала я.

– Потому что Вы – моя любимая сестра.

– Фридрих, я верю тебе! Как никому в этом мире, верю тебе!

Я чувствовала, что брат – мой единственный верный друг, который, не раздумывая, шагнет за мной в бездонную пропасть.

Потом мы вспомнили о прекрасном времени под крылом отца, о наших проказах и шутках над няней Гретой и Нестером. Наговорившись обо всем, мы, счастливые, заснули прямо в одежде на огромной медвежьей шкуре у тлеющего камина, подложив под головы подушки с кресел. Уже светало, и солнце нового дня благоволило нам.