Читать книгу Я – королева Кристина. Запутанные в веках. Тайны любви - - Страница 6

С малых лет я видела и замечала многое, проживая события сердцем. Меня влекло все необычное и тайное. В одиннадцать я начала глубоко интересоваться Священным Писанием. Из всех детей только нас с Фридрихом знакомили с древними легендами и преданиями. В целом наше обучение отличалось от обучения других: мы осваивали сакральные богодухновенные тексты, открытые лишь королям. Ибо вне Церкви непостижимо ни Писание, ни Предание, ни Дело. Особое представление о мире, о нашей роли в нем учителя передавали нам день за днем.

В великолепии наших замков и поместий мы росли без нужды и без забот. Ближе и милее всех мне был Фридрих хоть и младше на два года, но по разуму ничуть не уступал мне, а порой и превосходил. Брат с ранних лет блистал талантами, удивлял сообразительностью. Быстро осваивал любые науки: и гуманитарные, и точные.

Я не раз замечала, что Фридрих обладает умом ясным и острым, мудр в своих речах и осторожен в ответах. Остроту ума оттачивал игрой в шахматы, в чем изрядно преуспел. «Он родился „молодым старичком“», – любил шутить наш отец и возлагал на сына большие надежды, неустанно повторяя, что Фридрих превзойдет его самого.

Помню забавный случай, когда Фридрих впервые сел за шахматную доску в возрасте лет восьми.

Для обучения его шахматам специально выписали учителя из Персии. Звали того Абтин, человек маленький и одутловатый, словно переел рахат-лукума. Редкие бородка и усы торчали в разные стороны, а на плоском сморщенном лице, красном, как вяленый помидор, выделялся огромный крючковатый нос, над которым вращались желтые круглые глазки. Перс носил джеллабу из грубой шерсти, на голове – черную чалму, со свисающими сзади концами, на ногах – деревянные башмаки. В них учитель шахмат по всему замку вышагивал небрежно и лениво, как важный индюк. Уморительное зрелище! Всем своим видом он, казалось, приглашал посетить его собственный дом мудрости.

Сняв башмаки у порога, Абтин проследовал в гостевую залу и величаво сел за шахматный стол, подобно персидскому хану.

– Сестра, – прошептал Фридрих, – не спускайте глаз с этой игры, и Вы увидите нечто забавное.

Фридрих уверенно подошел к шахматному столу и после небольшого ознакомления с правилами игры, решительно сказал:

– Ферзь мешает игре, – и убрал фигуру со своей половины доски.

– Вы ничего не понимаете в шахматах! – недовольно воскликнул Абтин, но по приказу курфюрста начал партию.

Намеренно подставляя одну фигуру за другой, Фридрих проиграл. Перс высокомерно оглядел каждого присутствующего в зале и предложил сыграть вторую партию. На этот раз брат, играя с большим вниманием, с какой-то страстью и удовольствием, легко обошел учителя. Вдруг всем стало ясно, что Фридрих чертовски хорош в шахматах.

Абтин расстроился и нервно захрустел пальцами, пытаясь понять, что произошло. В его голове никак не укладывалось собственное поражение.

– – Найн!!! – закричал он и судорожно замахал руками, хватаясь за сердце. – Ой-ой-ой, я попал в ловушку. Меня ввели в заблуждение, чтобы публично унизить. Этот юнец превосходно играет в шахматы. БисмиЛляхи Рахмани Рахим4[1]!

Он не знал, как быстро учится Фридрих: слишком быстро, и учитель в мгновение ока оказался слабым противником для него.

Фридрих подошел ко мне и шепнул:

– Смотрите-ка, разобиделся: надулся индюк индюком. Я специально проиграл первую партию, чтобы усыпить бдительность и заставить его расслабиться. Я представил себя полководцем в сражении, где успех зависит от хорошо продуманного плана. Я хитрил и лукавил, а им управляла только гордыня.

Фридрих озорно засмеялся. Засмеялась и я, захлопала в ладоши. Смех, как сладкое варенье, разлился по нашим губам. Мы не могли остановиться, даже когда нас выпроваживали из залы.

Абтину принесли кружку подогретого пива, сдобренного имбирем и гвоздикой. С затаенной злобой он выпил одну, потом другую, третью. В него, как в бочку, можно было влить ведро пива, а он бы и не заметил. После третьей кружки именитый перс, наконец, успокоился, нарочито откланялся и больше в замке не появился. Никто не знал, куда он пропал. Болтали, что уехал ко двору Мехмеда II, султана Османской империи, проклиная шайтана, что так ловко втянул его в историю, где Абтин схлопотал болезненный удар по самолюбию.

Наши родители позаботились о том, чтобы мы получили блестящее всестороннее образование. Кроме того, я и брат присутствовали на всех приемах послов-чужеземцев. С нами обращались как с будущими королями, которые в любой момент могут принять на себя управление страной. Отличий не делалось ни для мальчика, ни для девочки.

Упражняя наши умы особым образом, учителя вложили в них великолепие и изящество, что породило любовь к искусству: научили нас воспринимать мир многогранно. Мы видели божественную красоту в каждом его проявлении. На протяжении всей жизни я и брат благотворили художникам, летописцам, музыкантам, ниспосылали им дары и помощь.

В детстве я и Фридрих проводили много времени со своим духовным наставником Нестером, священнослужителем домо́вой церкви в нашем замке Хартенфельс.

Монах был невысок, очень грузный и с большим выпирающим из-под одежды животом. Голова его сидела на толстой морщинистой шее и блистала лысой макушкой, а лицо окаймляла густая рыжая борода. Мясистый нос с сизым отливом выдавал в нем завсегдатая наших винных погребов. Он всегда пребывал в радостном настроении и жевал какую-то траву, чтобы убрать винный запах, разивший за версту, если не положить ее в рот, и потому походил на жвачную корову, не перестающую что-то перемалывать челюстями и катать языком поверх зубов.

Когда я вглядывалась в его лицо, то старые маленькие глазки сверкали, как угольки, и полные губы расплывались в улыбке, словно он уже находился рядом с бочкой вина. Лицо лоснилось, а щеки краснели. Он забавно пыхтел, когда злился на нас за непослушание. Или плевался своей травой, в сердцах восклицая: «Господи, прости мою душу грешную!» Мы чувствовали, что наш наставник весел, добродушен от природы и знает светлую тайну, которую нам очень хотелось разгадать. Поэтому часы занятий с ним никогда не пропускались, ведь нас ждали всегда новые поучительные притчи и внезапные духовные озарения.

Помню одну, что запала мне и Фридриху в душу: «Шел некий монах и вдруг видит: на заборе сидит бес, болтает ногами. Монах давай его крестом отгонять, а на того не действует. Удивился монах, бес же возьми ему да и скажи человеческим голосом: „Ты, монах, живешь по-скотски, не держишься за крест свой и не следуешь за Богом. Нет уж в нем силы Христовой!“»

– Так-то, дети мои. Запомните, если живете без Христа в душе, то и дела ваши будут бесовские!

Домашняя библиотека в родительском замке постоянно пополнялась книгами и рукописями. Время за чтением пролетало незаметно, мы с Фридрихом пропадали здесь часами, забывая обо всем, пока наша няня Грета не начинала искать нас к семейному ужину.

Сколько помню, придворная дама Грета была со мной всегда. Она занимала должность старшей королевской няни. Женщина маленького роста, не выше десятилетнего ребенка, малообразованная, но свято верившая в Христа, и очень добрая, ласковая. Скромна в быту и не привередлива в еде.

Фридрих обожал ее, как и я.

Единственный сын Греты служил священником в дальнем саксонском приходе. Они редко виделись, поэтому вся материнская любовь и забота изливалась на нас.

Грета была наивна, и мы, детьми, часто озорничали и подшучивали над ней. Она никогда не обижалась, а только махала руками и нежно прижимала наши головки к сердцу, смотрела на нас с большой любовью. От нее приятно пахло чистотой и сладостями, которые она припрятывала для нас в фартуке.

Грета часто пела мне колыбельную, мою любимую:

Пила поет нам так: «Жик-жик!»

А колыбель поет нам так: «Скрип-скрип!»

А ветер во дворе свистит: «Ссссс»,

Малютка Кристя в колыбели спит.

Более преданного королевской семье подданного, чем Грета, не было никого на свете. Она скорее умерла бы, чем совершила подлость. Когда я подросла, то ценила это превыше всего. Предательства, интриги и козни при королевском дворе – самое обычное дело. Грета никогда не принимала в них участие. Ее и не вовлекали в эти дела, так как по своей наивности, она сразу все передавала мне. Моя верная Грета служила мне до последнего дня своей жизни.