Читать книгу Самая долгая ночь. Часть 2 - - Страница 4

Никогда не боялся утонуть.

Не боялся задохнуться, не боялся глубины. Жил так, будто не умру, а если падал – упрямо поднимался и продолжал, либо начинал с нуля.

Мне казалось, у меня лет триста-четыреста в запасе и несколько возможностей сохраниться и продолжить с контрольной точки. Вплоть до начала пандемии мою голову не посещали серьезные мысли – только какие-то глупости.

Вот бы выпустить свой альбом. Вот бы побывать в семидесяти странах мира и попробовать самую острую пиццу на свете. Вот бы проплыть Ла-Манш на одном дыхании.

Но все ограничилось диджейством в потертых клубах Нью-Йорка и пятью золотыми медалями в региональных соревнованиях по плаванию. Последнее, к слову, сойдет за повод для гордости.

Плавать я, кстати, научился чуть ли не раньше, чем ходить. Все благодаря отцу – у него был, скажем так, экстремальный метод обучения. Он просто бросил меня в бассейн, протянул палку и заявил: «Доплывешь до нее – выживешь. Не доплывешь – одним ртом в семье будет меньше». Угроза казалась реальной, потому что отец всегда шутил с каменным лицом. А может, это были и не шутки вовсе, не знаю. При мне он смеялся всего два раза.

Первый – когда я побрил маминого полудохлого пуделя, потому что поверил словам отца: «Мама попросила – у псины блохи!» А когда она пришла с работы, то не оценила стараний и еще полчаса гонялась за мной со шваброй, пока отец заливался хохотом в стороне (свое он тоже получил тем же вечером). И, да, пуделя этого он никогда не любил.

А второй раз он смеялся от радости и гордости за Нолу – мою младшую сестру, которая заняла первое место в олимпиаде по физике, соревнуясь со школьниками со всей страны.

Нола… мне очень ее не хватает. Мне всех их не хватает. И порой кажется, будто я знал свою семью совсем в другой жизни, не в этой. А здесь же…

Здесь все иначе.

Когда почти без остановки теряешь так много, в тебе словно переключается тумблер и наступает пугающее затишье. Больше нет ни внятных эмоций, ни осознания, что делать в вакууме одиночества. Ты не понимаешь, что чувствуешь, кроме боли и пустоты, и не представляешь, как жить дальше. Как, с чем, по каким правилам. Как жить одному – без них, без себя, без всего, что, думал, никогда не исчезнет.

Быстротечность и хрупкость жизни остро чувствуешь, когда не остается совсем ничего. Когда теряешь все до последнего и оказываешься на пепелище прошлого, не понимая, кто ты теперь. Пытаешься идти дальше, пытаешься начать заново, но смысла не видишь, поэтому ищешь крючки, костыли, знаки, намеки, любые сигналы, которые помогут не сдаться и придадут твоему бесцельному существованию хотя бы толику смысла.

Оставшись без всего, ты живешь только ради веры в то, что это произошло не просто так. Тебе необходимо найти свою причину – понять, почему из всей семьи остался именно ты. Семеро погибли, восьмой еще здесь. Ты – буквальное воплощение ошибки выжившего.

Но проходят дни, недели, месяцы, и постепенно ты смиряешься с тем, что никогда не получишь ответ. Стараешься двигаться по привычке, оставив только «здесь и сейчас». Ни за что не цепляешься, ни к чему и ни к кому не привязываешься – ты уже потерял достаточно, ты выучил урок, ты знаешь, насколько бывает больно.

Ты привык отпускать. Ты осознаешь, что представляют собой новые реалии. Люди умирают каждый день. Они могут нравиться тебе, могут бесить – но это неважно, ведь вирус или что-то еще заберет их в любой момент.

Ты помнишь про тонкую грань между жизнью и смертью, но мало что воспринимаешь всерьез, ведь понимаешь: все может исчезнуть за долю секунды.

Даже ты. Смирившись с возможным концом, ты перестаешь цепляться и за себя. Да, тебя по-прежнему пугает многое: резкие звуки, бегущие зараженные (попробуй тут не испугайся), летящие пули, способные пробить насквозь. Но стоит отстраниться, привыкнуть – и страх уже не кажется грозным противником. Скорее, соседом, с которым приходится делить одно тело. Иногда он берет верх, иногда ты. И так до тех пор, пока эта карусель не остановится.

В этом потоке ты не представляешь, как далеко зайдешь и когда умрешь – предпочитаешь не гадать и не искать смерти намеренно. Просто двигаешься вперед и живешь по обстоятельствам, находя радость в мелочах и раз за разом наматывая на ус новую философию.

Но самое интересное: ты уверен, что никогда и никого не полюбишь так, как любил всех, кого потерял. А потом появляется человек, который способен заменить если и не всю семью, то очень важную ее часть.

Она так похожа на Нолу.

Похожа настолько, что порой я не вижу разницы и узнаю в ее голубых глазах свою младшую сестру.

Ева стала моей новой семьей. Стремительно и неожиданно. Она вытеснила плохое, наполнила жизнь новыми красками и даже в своем горе оказалась лучшим событием маленького города на отшибе большой страны.

Я не готов потерять и ее.

– Прыгаем, – твердо заявляет Аарон.

Мои глаза превращаются в огромные блюдца. Быстро смотрю вниз с обрыва: он это серьезно?

Рев из леса дает ясно понять: серьезно, как никогда. Либо прыгнешь и, с некой долей вероятности, разобьешься на хрен (вот славно-то), либо будешь разорван толпой критично зараженных, не нацеленных выбирать, кому первому вцепиться в глотку.

Я поворачиваюсь к Еве и киваю. Не успев толком задуматься «а-что-будет-после», отталкиваюсь от обрыва и прыгаю – как и раньше, когда мы с сестрами и братьями выбирались на карьер и ныряли в пруд с оглушительными криками радости. Сейчас я буду счастлив, просто если выживу. Ну и заодно если не сломаю позвоночник и, скажем, пару-тройку костей, необходимых для передвижения.

Сгруппировавшись, я вхожу в воду так, чтобы не травмироваться, и несколько секунд гулко мычу, когда ледяные тиски парализуют все тело.

Как же. Мать его. ХОЛОДНО.

Всплыв на поверхность, резко выдыхаю, моргаю, гребу руками в потоке – смотрю по сторонам.

Так, вон Аарон. Вот Лиам. А Ева…

Где ЕВА?!

Остальные будто слышат мои мысли и начинают усиленно крутить головами, выискивая Еву.

Но ее нет.

Как по команде, мы втроем уходим под воду.

Где же ты, Ева? Где ты, черт возьми?!

Пока я ныряю и всплываю в одной стороне, Аарон находит Еву совершенно в другой. Подхватив ее, тянет к берегу, вытаскивает из воды и… ничего. Никакой реакции.

Замерев на мгновение в ужасе, я плыву к ним изо всех сил – но Лиам опережает меня. Он подлетает к сестре как раз, когда Аарон пытается сделать искусственное дыхание. А дальше, пока я выбираюсь из воды, все происходящее напоминает ночной кошмар вперемешку с боевиком начала двухтысячных.

Отпихнув Аарона, Лиам склоняется над Евой, но Аарон не остается в стороне и то ли специально, то ли машинально толкает его в ответ.

Друг, ты серьезно?!

Гром и молнии. Ненависть и безумие в одном яростном и сильном прыжке.

Вспыхнув от злости, Лиам бросается на Роуза, хватая его за мокрый ворот футболки.

«Да какого хрена вы творите?!» – едва не вырывается у меня, когда двое крупных мужиков падают на землю, сцепившись в драке, и катятся в сторону, мутузя друг друга хаотичными ударами.

Нет, нет, не сейчас! Не прямо сейчас же!

Но остановить их сможет разве что поезд, летящий на всех парах в их бестолковые головы, одурманенные адреналином и взаимной неприязнью.

Оставив их разбираться между собой, я бросаюсь к Еве и проверяю ее пульс.

Жива. Кажется, жива, или… не понимаю… я не понимаю! Она не дышит!

Мои руки начинают дрожать.

Никогда не знал, как правильно оказывать первую помощь. Непрямой массаж сердца – что-то помню по фильмам и фиговому опыту, что-то делаю просто чтобы делать, но ни на секунду не задумываюсь о том, что могу заразиться, если в организме Евы остался вирус.

Нажатие, нажатие, нажатие, нажатие, нажатие… нажатие – выдох – нажатие, еще нажатие… или надо было на двадцать?1 И вроде бы под известную песню? Или не в этом случае?!

Черт! Черт, чтоб тебя!

– Хватит! – кричу в перерывах Аарону и Лиаму, но тщетно.

Ладно, попробуем на двадцать.

Нажатие, нажатие, нажатие, нажатие…. – вдох. Повторяем.

Не надо. Ева, пожалуйста, не надо. Не делай это со мной.

Нажатие, нажатие, нажатие…

Руки забиваются быстрее, чем я ожидал. В голову лезут дурацкие мысли и неуместные воспоминания, без которых и так хреново, а тут еще и они сверху.

– Хватит!

Однажды Нола неудачно прыгнула в карьер и ударилась о воду всем телом.

Помню, как откачивал ее всеми силами – и как потом опять огребал от матери, когда мы вернулись домой, и она поняла: с Нолой что-то не так. Слишком бледная, слишком тихая… хотя и по-прежнему улыбалась, как всегда.

– Хватит… – уже не кричу, почти шепчу, потому что не осталось сил, только упрямство.

Давай, Ева. Давай! Не умирай, прошу, не умирай!

И тут, словно услышав мой призыв, она вздрагивает и начинает кашлять, сплевывая остатки воды на землю.

Облегченно выдохнув, я сажусь рядом с ней на мокрые камни и глотаю свежий воздух.

Все нормально…

Все… нормально… не считая моего предобморочного состояния и еле живой Евы.

Неожиданно в стороне становится подозрительно тихо.

Они там все же поубивали друг друга или, наконец, одумались?

Но сил повернуться тоже нет.

– В порядке? – хрипловато спрашиваю у Евы, когда она поднимает на меня ничего не понимающий взгляд.

Подруга показывает большой дрожащий палец и кивает.

– Ева! – Лиам падает рядом с ней на колени. – Как ты?

Твоими молитвами, братишка, ага.

– Просто прекрасно, – бурчит она, вытирая посиневший рот. – Лучший день в моей жизни.

С моих губ срывается то ли булькающий смешок, то ли нервный всхлип. Только в этот момент, немного переведя дух, замечаю, как противно мокрая одежда липнет к телу.

Все бы отдал сейчас за сухую футболку, джинсы, ботинки и такие же сухие теплые труханы. Да-да, теплые. Вы когда-нибудь надевали теплое нижнее белье? Попробуйте на досуге. Вам понравится.

Я поднимаю гудящую руку, которая весит целую тонну, тру дрожащей ладонью лоб и останавливаю взгляд на лохматых, перепачканных в земле гладиаторах лесной чащи.

– Окей, если… – дышу часто и хрипло, как после утренней пробежки, которую не выношу всем сердцем, – если вы закончили свое первобытное шоу, может, уже решим, что делать дальше? – Обернувшись к реке на пару секунд, опять смотрю на друзей. – То, что произошло там… наверху… было абсолютно нездоровой херней.

И, да, я не про зараженных. С ними и так все понятно.

Я про хрен пойми откуда взявшихся белых кроликов.

Какого черта это было?