Читать книгу Шепот будущей бабочки. Танец превращения - - Страница 11

Бабушка в последние дни часто кашляла, но никто не придавал этому значения, казалось, просто простудилась. Ведь бабушки не умирают, они вечно сидят на кухне, ворчат из-за недоеденного супа и шепчут молитвы перед потемневшей иконой. Разве может этого не стать?

В ту ночь сон был тревожным. Снился чей-то зов, доносящийся сквозь густой туман. Я ворочалась в постели, цеплялась за край одеяла, но голос не умолкал. Проснувшись от внутреннего холода с ощущением пустоты, до ушей донесся скрип двери.

Отец вошел, не включая свет. В темноте его голос звучал чужим, приглушенным:

– Бабушки больше нет.

Три слова. Мир замер. На секунду воцарилась полная тишина, а затем из груди вырвался рваный крик. Горячие слёзы текли без конца, дыхание сбивалось, живот сводило, руки обхватывали себя, но боль только усиливалась, будто внутри выворачивали всё до дна.

Войти в её комнату не получилось, даже взглянуть туда было невозможно. Ноги сами понесли к дяде, и три дня прошли там. Я была в старом свитере, закутавшись с головой. В доме топили печь, но внутри меня была зима.

На похороны не удалось попасть. Помню обрывки: чёрное платье тёти, её рука на моем лбу, губы шепчут что-то несвязное. А потом провал в липкую, глухую темноту, где не было ни звуков, ни боли.

Когда я вернулась домой после похорон, то первое, что бросилось в глаза – это тишина. Давящая, абсолютная. Взгляд начал цепляться за мелочи. Маленькие предметы, запахи, привычные уголки дома вдруг становились мостами между прошлым и настоящим.

Комната бабушки оставалась нетронутой, словно она просто вышла. Над кроватью висела старая икона в потемневшем киоте. Бабушка молилась перед ней каждый вечер. Теперь взгляд Богородицы казался ещё печальнее, словно та знала, что случится.

«Всё пройдёт, как с гуся вода», – говорила бабушка. Но на этот раз её поговорка не работала. Боль не уходила. Тумбочка рядом с кроватью пустовала, там всегда лежал её носовой платок с хлебными крошками для птиц. «Маленькая радость – тоже радость», – повторяла она. Платок теперь был чист.

На кухне мама молча варила суп, совсем не так, как бабушка. Вспоминались постные дни с её тюрей: чёрный хлеб, покрошенный в воду, и чуть сахара сверху. Мама ворчала, а дети смеялись и тянулись к бабушкиной порции. Теперь эти ломтики хлеба казались сокровищем.

В доме стало непривычно тихо. Даже кухонные часы перестали тикать. Всё вокруг замерло. Бабушкина кровать стояла нетронутой: подушка с вмятиной, одеяло аккуратно подоткнуто. Слишком долго нельзя было смотреть туда, так как пустота становилась невыносимой.

Спустя неделю мама набралась сил перестелить постель, но подушка осталась на комоде. К ней иногда тянулась рука, и ткань всегда казалась теплее окружающего воздуха.

По истечении месяца боль стала отпускать. Подушку убрали. Но по утрам, когда солнце ложилось под определённым углом, на покрывале проступал силуэт, как если бы кто-то всё ещё спал там.

Чувство утраты не исчезло. Оно стало тихим местом, пустой поляной в лесу, где когда-то горел костёр. Земля давно остыла, но иногда, прикоснувшись к жестяной коробочке с гвоздикой, чувствовался тот самый тёплый отголосок.

Однажды в руки попался её гребешок, пропитанный запахом гвоздики. Вместо боли губы сами растянулись в улыбке. В памяти всплыл голос: «Чай без гвоздики – что зима без снега». Рука сама потянулась к жестяной коробочке, чтобы бросить звёздочку в заварник.

Иногда казалось, что её пальцы ложатся поверх собственных. Мягкие. Тёплые. Живые. Однажды даже заговор, забытый много лет назад, сам всплыл в памяти, когда у соседской девочки появился ячмень.

Боль становилась тише. Оставались островки памяти: это хлебные крошки в платочке для воробьёв, это постные четверги с тюрей, это шёпот молитв перед иконой.

Бабушка не исчезла. Она жила в скрипе половиц, в запахе сушёной травы, в паузах, когда дом становился особенно тихим.

Стоило закрыть глаза, как тотчас вместо пустой кровати всплывали её пальцы, ловко завязывающие узелки, морщинки у глаз, её особый, сухой и тёплый смех.

«Всё пройдёт», – будто шептала она. Но пока не проходило. И, наверное, не должно было пройти. Потому что жизнь продолжалась. Она оставалась в каждом дне не только в воспоминаниях, а в самом дыхании дома.