Читать книгу Шепот будущей бабочки. Танец превращения - - Страница 6

Дом моего детства был тёплым островом, где даже воздух умел слушать.

Каждая комната хранила свой запах: утреннего супа, тёплых досок пола, влажного белья с балкона, вечерних маминых духов.

Здесь всё было живым, будто стены хранили дыхание тех, кто любил.

В центре этого мира стояли близкие. Каждый, как отдельная стихия, из которых и складывалась моя маленькая вселенная.

Мама была светом. Красивая, лёгкая, с мягким голосом и руками, которые никогда не останавливались. В ней всё было цельным: взгляд, походка, тень улыбки. Даже платок на её плечах лежал так, будто знал своё место.

Она умела превращать будни в праздник. Любила собирать подруг, петь на два, на три голоса – и тогда кухня наполнялась смехом, а чайник вторил им своей тонкой мелодией.

В Доме культуры мама пела в хоре.

Мама часто брала меня с собой – в тот волшебный мир, где каждая стена дышала творчеством. Там можно было стать кем угодно: певицей, актрисой, кукловодом, лишь бы верить.

Семь лет. Сцена. Лица военных в первом ряду, такие строгие, неподвижные.

Юбка шуршит, будто шепчет: «Не споткнись». Платок стягивает голову, виски пульсируют.

Руки вспоминали холод крахмального платка.

Шаг вперёд. Свет софитов бьёт в глаза. На первой строчке голос ломается на писк, будто кто-то внутри забыл открыть дверцу. На второй – тело вспоминает репетиции. Дыхание становится ровным. Голос глубоким, неожиданно взрослым, как у бабушки, когда она рассказывала сказки.

Сцена создана для преображений. Становиться можно кем угодно: девочкой, старухой, артисткой. А потом были аплодисменты, громкие, как команда. В первом ряду мама сжимает в кулаке бант. Её глаза блестят. И вдруг понимаешь: страх – это просто дверь. Стоит её открыть и мир становится шире.

Мама учила меня творчеству, а бабушка передавала мудрость и терпение. От неё веяло теплом печи и дымком сушёной мяты. Казалось, она принесла с собой кусочек леса. Даже её смех, глуховатый и мягкий, напоминал потрескивание сучьев в костре. А вечером, когда она расчёсывала мне волосы гребешком, пропитанным маслом гвоздики, казалось, будто сама тишина обретала запах.

Утром она варила суп, а днем слушала сказки и мои кукольные спектакли, устроенные специально для неё. В её глазах таилось безмолвие, в котором можно было укрыться.

– Бабушка, а ты верила в сказки? – вопрос повис в воздухе над куклой с оборванным платьем. – Вот эта, например, колдунья или просто злая тётка?

Бабушка фыркнула, поправляя платок:

– Колдунья, говоришь? Да это ж твоя прабабка Агафья, в самом деле! Такая же ворчливая была. Только вот пряники пекла вкусные, пальчики оближешь. А в сказки верю, потому что жизнь без выдумки, как щи без сметаны – пресная.

Куклы за ширмой оживали под ее тёплым взглядом. Её аплодисменты звучали неторопливо, как сама старость, но искренне, до дрожи в сердце.

– Ах, как красиво! Ты у меня настоящая артистка! – От её похвалы внутри всё расцветало, её доброта согревала подобно свету лампы, под которой мечтается.

Отец брал гармонь, и воздух наполнялся густым, медовым звуком: то праздничным и звонким, то тихим, с хрипловатой грустью. Мы затихали у печки, ловя каждый знакомый мотив. В нём сочетались доброта, спокойствие и какая-то уклончивость. Алкоголь часто становился его тенью. Не злой, но уводящей в сторону. Он учил не словами, а молчаливыми ритуалами: собираться за столом, уважать старших, помнить корни. Его музыка звучит во мне до сих пор.

Брат, на пять лет старше, был загадкой. Добрый и в то же время резковатый.

– Опять за собой не помыла? – Он вставал в дверях кухни, держа в руках паяльник.

– У меня репетиция!

– У всех дела, – швырял он губку в раковину. – Вот научишься ложки за собой убирать, тогда и в принцессы играть будешь.

– Я не принцесса!

– Вот именно, – фыркал он. – Принцессы хоть замки охраняют, а ты ноешь из-за тарелки.

Но однажды его загадочность обернулась настоящей тревогой. Он пришёл поздно, вымотанный и голодный. Мама, не разобравшись, поставила его в угол.

Брат стоял, прижавшись лбом к стене. Пальцы судорожно сжимали подол рубахи. Вдруг тело обмякло, медленно поползло вниз, голова глухо стукнулась о пол.

Мать вскрикнула резко и отчаянно, бросилась к нему, трясла за плечи, но он не двигался, только веки подрагивали. Потом мы услышали хриплый вздох.

– Воды… – прошептал он.

Мама подала. Он, ещё бледный, криво улыбнулся. С той минуты за ужином его нога под столом всегда находила мою и легонько толкала, будто проверяя: «Ты здесь? Я здесь». Он стал не просто братом, а спутником. Таким он и остался в памяти: загадочным, добрым, с той самой улыбкой.

Но мир детства не ограничивался домом. Был ещё двор – с хрусталём гравия под ногами, качелями, песочницей, где песок летом обжигал, а зимой превращался в маленькие кристаллы. Улица учила действовать. Учила быть. Учила защищаться.

Брата уважали. Иногда – боялись. Когда Витька Рыжий сломал нашу башню, брат просто встал рядом. Без слов. И стало ясно: достаточно его присутствия.

После этого меня никто не трогал.

Так пришло понимание, что мир неоднозначен.

Дом – мягкий, как ладонь матери.

Двор – колючий, как необструганная доска.

Сцена – яркая, требовательная, полная превращений.

Но в каждом пространстве есть свои правила. И главный урок детства – найти свой голос. Низкий, уверенный. Тот самый, что звучал в бабушкиных сказках.

Детство не уходит. Оно живёт в жестах, похожих на бабушкины. В тихом подпевании маме. В сердце, вздрагивающем от звуков гармони. Это не память —

это узоры дома, впитавшиеся в кожу.