Читать книгу Шепот будущей бабочки. Танец превращения - - Страница 9

В детстве мир звучал не только в маминых колыбельных или в гармони отца, он звенел даже в тишине. В голове постоянно крутились мелодии марша из мультфильма, обрывки песен с радио и странные напевы, принадлежавшие только одному человеку, их придумавшему.

Пианино казалось дверью в другую вселенную, но в маленькой квартире для него не было места.

– На аккордеоне можно играть, – сказала мама и отвела в музыкальную школу.

Первый инструмент был зелёным, с потёртыми уголками и ароматом старого дерева. Стоило открыть футляр, как оттуда вырывался запах клея и пыли, будто годами ожидавший меня.

На первом уроке пальцы неуверенно скользили по клавишам, промахивались по басам. Учительница не ругала, её глаза светились терпением, в котором хватило бы места целому оркестру.

– Попробуй ещё раз, – её слова ложились на музыку, как мягкий аккомпанемент. – Здесь тише. Здесь словно рассказываешь секрет.

А потом случилось чудо, и «Во поле берёза стояла» прозвучала не по нотам. Появились лишние обороты, мелодия пошла другой тропой. Учительница замерла.

– Это твоё? – спросила она.

Последовал мой кивок и ожидание слов: «Так нельзя».

– Красиво, – улыбнулась она. – Завтра сыграешь всем.

В тот день стало ясно, что музыка не состоит только из свода правил. Это дыхание, вырывающееся наружу, даже если его не ждут.

Концерты, хор, танцевальный кружок наполняли этим ощущением. Казалось, оно останется навсегда, до момента, пока учительница не ушла в декрет.

Новый педагог был другим. Строгий, с холодными пальцами и будто выстуженным зимой голосом. Он верил: сначала правила, потом свобода. А нам хотелось нарушать всё и сразу. Его глаза видели не музыку, а исключительно ошибки в исполнении. Каждое отклонение от партитуры казалось ему вызовом. Каждую импровизацию он сухо перечёркивал: «Не так».

Его пальцы однажды сжали моё запястье, заставляя сыграть нужную ноту. Нота «ля» провалилась под нажимом, как хрупкая льдинка. В тот миг музыка перестала быть рекой и превратилась в клетку.

Внутри звучал тихий спор: «А если мелодия рождается сама? Если ноты – только повод для свободного полёта? Разве можно измерить дыхание линейкой? Разве можно приказать птице лететь строго по прямой?». Эти вопросы возвращались снова и снова, но ответа от педагога не было. Только его взгляд, холодный, как экзамен без права на пересдачу.

Вспоминалась первая учительница. Её вера в то, что инструмент живой, как дерево, а каждая импровизация – росток. Сравнение этих людей било больнее, чем ошибки в тетради.

Потом второй наставник – баянист, уверявший с первых уроков, что аккордеон не более чем игрушка, а вот настоящий инструмент, несомненно баян.

Его пальцы тяжело и равнодушно ложились на чужие клавиши, будто сам звук аккордеона казался ему несерьёзным.

Инструмент постепенно умолкал, а домашние репетиции всё больше походили на пытку. Мех тянулся глухо, без радости, словно обиделся на предательство. В конце концов, крышка футляра захлопнулась окончательно.

Иногда пальцы сами подрагивали в воздухе, словно всё ещё играли ту самую «Берёзу». Не по нотам, не для экзамена, а просто потому, что внутри жила девочка, по-прежнему воспринимающая музыку как полёт.

Как-то раз в Доме культуры я случайно оказалась у пианино, когда никого не было. Крышка приподнялась, и пальцы нашли знакомую тропинку. Мелодия пошла сама, свободная и живая. Из-за кулис вышел худой мужчина в очках и со смычком в руках, на его пальцах виднелся след от карандаша, вероятно, от партитуры.

– Ты где-то училась?

– Нет.

– Жаль … – вздохнул он, и усталые глаза за стёклами очков вдруг оживились искоркой настоящего интереса. – Такое чувство ритма редко встречается.

Тот момент стал откровением и лишним подтверждением, что творчество не убить. Да, его можно заглушить, но оно всегда найдёт выход. Через танец, стихи или тихий напев под нос. Даже если руки больше не касаются клавиш, мелодия всё равно течёт внутри. Она не застревает в правилах и тетрадях, а всегда звучит в ветре, в каплях дождя, в шагах по осенней улице. Музыка – это свобода. Её невозможно выучить. Её можно только услышать в себе.

Так и жила музыка, тихо готовясь к превращению, как природа в детском восприятии. Каждая мелодия была крыльями на разной стадии: одни – тяжёлые, как гусеница на листе, другие уже дрожали от нетерпения расправиться в воздухе. Лишь позже пришло понимание, что свобода всегда начинается с этого трепета. С ноты, взятой неуверенно, но честно. Именно из таких звуков и рождается бабочка, пока её крылья скрыты в коконе, но внутри уже звучит та самая, ни на что не похожая мелодия.

Может быть, именно музыка первой научила слушать этот скрытый полёт. Она показала, что покуда внутри звучит ритм, время для превращений придёт.