Читать книгу Шепот будущей бабочки. Танец превращения - - Страница 12

Прошло два года. Лето после девятого класса наступило внезапно. Жаркое, беспокойное. Оно ворвалось в жизнь громким свистком «Зарницы», криками одноклассников, звонким стуком учебных гранат о вытоптанную землю.

В команде было восемь человек. Соревновались во всём: пели строевые, метали гранаты, преодолевали полосу препятствий. Разбирали и собирали автомат не по-настоящему. Стреляли, подтягивались до онемения в мышцах. На полосе препятствий грунт месился под ногами, а в груди не хватало воздуха, но не было и мысли остановиться.

Когда объявляли результаты, все замерли. Наша команда заняла первое место, к тому же среди личных достижений пять первых мест принадлежали мне. Не потому, что была самой сильной или громкой. Просто научилась действовать быстро, чётко, без лишних слов. Именно тогда впервые почувствовала: прежнее представление о себе рассыпалось. То, что раньше казалось случайностью, обрело вес закономерности. Внутри обнаружился твёрдый стержень, не требующий одобрения.

После «Зарницы» казалось, что лето уже подарило всё, на что было способно. Но впереди ждал пионерский лагерь. Реальность встретила не аплодисментами, а запахом хлорки и пригоревшего молока от гигантских кастрюль. Первые деньги. Казалось, вот он шанс почувствовать себя взрослой. Но взрослость оказалась тяжелее, чем представлялось.

Нас было трое, а грязной посуды – целый горизонт. Мыли без конца, до рези в спине и ломоты в пальцах. После каждого дня хотелось одного – забыть. Спина сама выпрямлялась в резком повороте, запястье вздымалось в отточенном взмахе, а тело, привыкшее к сцене, отдавалось навязчивому ритму здесь, у липкой раковины. Но вместо запаха пыли закулисья и чужих взглядов из темноты зала, раздавался лишь оглушительный лязг металла о металл. Гром аплодисментов сменился скандальным криком поварихи.

Именно там, среди кастрюль и сковородок, родился первый серьезный вывод: лучше учиться, чем работать так всю жизнь. Это был внутренний поворот. Стало ясно, что образование – не оценки в дневнике, а билет. Возможность выбирать, а не принимать то, что достанется. Свобода зарабатывать не только потом и сбитыми в кровь пальцами, но и мыслями.

Казалось, ещё немного и эта каторга закончится, оставалось продержаться всего неделю. Но тело не выдержало.

Боль приползла незаметно. Сначала ноющая, как после тяжелой сумки. Потом острая, режущая под рёбрами. К обеду второго дня уже не получалось разогнуться.

– Ты зелёная, – заметила напарница. – Иди к врачу.

Медпункт был закрыт. Вернулась к раковине, стиснув зубы. «Просто усталость». Но боль нарастала, становясь невыносимой. В глазах поплыли тёмные пятна.

Упала в обморок у раздаточной. Очнулась на койке, перед глазами врач и испуганное лицо директора.

– У неё острая боль в животе, – сказал врач, не глядя на меня – Кажется, что-то серьёзное. Нужна срочная госпитализация.

Мир сжался до одной лишь боли. Где-то далеко звенел голос директора: «Машин нет! Все ушли на задание. До поселка двадцать пять километров, пешком не дойти!».

В дверь постучали. На пороге стояли Сашка и Андрей – парни из волейбольного отряда. Высокий «Жираф» и коренастый Сашка с перебинтованной кистью. Наша женская сборная часто ездила на соревнования вместе с их мужской командой.

– Слышали, – коротко бросил Андрей. – До Сосновки восемь километров. Сбегаем, найдём машину.

– Вы с ума сошли, ночью? – голос директора дрогнул.

Сашка только мотнул головой:

– У деда там дом. Дорогу знаю как свои пять пальцев.

Они быстро смастерили факелы из смолистых веток и побежали в темноту. Пламя отбрасывало на дорогу прыгающие тени, превращая их в мифических героев.

Мысли путались. Мелькали обрывки: мамин голос «Одевайся теплее», холодная койка, звонкая тишина зала перед началом музыки. «Неужели всё так закончится? Даже не успею…»

Спустя вечность дверь распахнулась. Они стояли на пороге мокрые от пота, запыхавшиеся. За ними пожилой мужчина в телогрейке.

– Дядя Коля, – кивнул Сашка. – Повезёт.

Дорога в больницу была кошмаром. Каждая кочка на грузовой машине отзывалась вспышкой боли внутри.

Операция надвигалась, как медленная, густая волна, смывающая всё на своём пути. Под тонким больничным халатом всё дрожало, пальцы судорожно вцепились в край койки, словно могли удержать её в этом мире. Каждый шаг медсестры в коридоре отдавался в груди колокольным звоном: «Сейчас заберут. Сейчас – конец». Старалась дышать ровно, но воздух застревал в горле, как заноза. Когда появилась каталка, трудно было пошевелиться, тело словно отказывалось подчиняться. В поле зрения появилась чужая рука, которая положила на плечо одеяло, и раздался шёпот: «Всё будет хорошо». Хотелось верить. Но в тот момент почувствовала себя брошенной, маленькой и ужасно одинокой, как ребёнок, потерявшийся в темноте.

Очнулась в палате в густом тумане слабости. Диагноз узнала позже сквозь пелену этого полусна:

– Аппендицит. Повезло, что вовремя.

Первое, что увидела, были их лица в дверном проёме. Сашка, не заходя, высунул голову в палату, окинул взглядом капельницу.

– Ну, жива и ладно. Драму тут развели, – он мотнул головой на Андрея. – Он у меня уже все кулаки отбил за ночь.

Андрей молча поставил на тумбочку сок и булку, немного смущаясь своего роста в маленькой палате.

– Возвращайся, – сказал он просто, глядя куда-то в сторону окна. – Мы с тобой еще сыграем.

И вдруг прояснилось, что это лето стало точкой невозврата. Оно оставило шрам, который будет напоминать не о боли, а о том, что рядом всегда найдутся те, кто пробежит ради тебя восемь километров сквозь ночь. С этого момента жизнь никогда не будет прежней.