Читать книгу Братство Серого Волка - Наталья Томасе - Страница 12

Пирный зал гудел, как улей. Факелы коптили, гусляры перебирали струны, бояре перекрикивали друг друга, поднимая кубки. Воздух был густой от жареного мяса, пряностей и дыма. Микула с ратниками вошёл в пирный зал, и сразу к ним подошёл воевода Ратибор. Он был весёлый и хмельной.

– Микула! – раскатился его голос. – Князь нынче пирует. Все дела – потом. Садись, пей, отдыхай. Завтра поговорим.

Микула нахмурился, но спорить не стал. Серый и Вадим держались чуть позади, и Серый всё время озирался по сторонам. Вокруг было слишком много людей, слишком много взглядов, слишком много золота, шелка, оружия и разговоров. Он не доверял здесь никому и чувствовал себя, будто он в дозоре. Он подмечал всё: холопы переглядываются, один боярин слишком пристально смотрит на Микулу, кто‑то шепчется за спиной воеводы Ратибора.

– Боярин Путятя, – прошептал Вадим, ткнув Серого в бок.

Серый перехватил взгляд друга. Путятя стоял рядом с князем, чуть наклонившись, и шептать ему прямо в ухо. Он был высок, широк в плечах, но не по‑воински – скорее, по‑купечески плотен, с животом, который выдавал любовь к пиру и праздности. Лицо – круглое, мясистое, с длинным шрамом от виска до щеки. Тяжёлые веки и маленькие, прищуренные водянистые и холодные глазками, которые всё время бегали, оценивая людей вокруг. Одет он был богато: длинная парчовая ферязь, расшитая золотой нитью, на пальцах – несколько перстней с камнями, которые сверкали при каждом движении руки. На поясе висел нож – не боевой, а декоративный, с драгоценной рукоятью, больше для вида, чем для дела. Но главное – его улыбка. Она была широкой, почти дружелюбной, но в ней чувствовалось что‑то хищное, как у человека, который улыбается только тогда, когда знает, что держит другого за горло. Когда он шептал князю, его губы едва двигались, а глаза всё время косились по сторонам – будто проверяли, кто слушает. Князь же, наоборот, заливался смехом, хлопал Путятю по пузу, словно старого друга.

Вадим тихо буркнул:

– Глянь на него… жирный хорёк. А рядом – тот самый его прихвостень. Видишь? Вон, с кривым носом.

Ни один мускул не дрогнул на лице Серого. Путятя поднял глаза – и на мгновение их взгляды встретились. В этом взгляде не было ни дружелюбия, ни интереса. Только холодная, лениво‑презрительная оценка. Как будто боярин смотрел не на человека, а на вещь, которая ему не нужна. Серый отвёл взгляд, но тревога только усилилась.

Ратники с Микулой сели за длинный стол, ломящийся от яств. И вроде бы всё было как должно: музыка, смех, звон кубков, князь в хорошем расположении духа. Но внутри у Серого что‑то зудело, будто заноза под ногтем. Он не мог объяснить словами – просто чувствовал. Когда боярин Путятя наклонился снова к князю, Серый заметил, как тот скосил глаза в сторону Микулы. В этот момент к ним подошёл краснолицый, громогласный, с широкой улыбкой воевода Вышата, из старшей дружины брата князя, Всеволода Стародубского. Он хлопнул Микулу по плечу и залился пьяным смехом, Серый почувствовал, как по спине пробежал холодок.

– Микула! – загремел Вышата, подходя к столу, где сидели приграничники. – Давненько не виделись. Пойдём, брат, покажу тебе доспехи новые, что из Киева привезли. Глянешь – скажешь своё слово. Коли любы будут тебе, так твоим хлопцам такие же доставят.

– Сейчас? – удивился Микула.

– А по что нет? – Он щелкнул пальцами, подзывая дворового. – Чарки нам сообрази с воеводой, да принеси туда, где доспехи новые выставлены. – Он приобнял Микулу. – Пойдём‑пойдём, словечком перемолвимся.

Микула встал и Вышата уцепился ему в локоть, будто боялся, что тот передумает.

– Сидите тут. Я скоро, – бросив взгляд на своих ребят, сказал воевода.

Серый проводил их взглядом. Что-то в этой нарочитой веселости Вышаты, в его крепкой хватке, казалось ему подозрительным. Он покосился на Вадима, но тот, казалось, был больше заинтересован пирогом с зайчатиной, чем происходящим вокруг.

«Ну и ладно, – подумал Серый, – сам посмотрю».

Незаметно, стараясь не привлекать внимания, он выбрался из-за стола и последовал за удаляющимися фигурами Вышаты и Микулы. Наконец, он увидел свет, льющийся из приоткрытой двери. Осторожно заглянув внутрь, он увидел Микулу и Вышату посреди комнаты, уставленной доспехами. С дюжину дружинников стояли у входа, словно каменные столбы. Вышата, отвернувшись от Микулы, что-то злобно шептал одному из дружинников. Лицо его побагровело, а широкая улыбка исчезла, будто ее и не было.

Серый, напрягая слух, почти не дыша, наблюдал через узкий проём за происходящим. Комната была узкая, заставленная доспехами: кольчуги висели на деревянных стойках и шлемы поблёскивали в свете факелов. Микула стоял у стола, рассматривая киевский панцирь, а Вышата ходил вокруг, как медведь в тесной клетке.

– Вот, глянь, – говорил он громко, будто всё ещё был на пиру. – Работа тонкая, лёгкая. Для твоих ратников – самое то.

Но голос его дрожал, и Серый это подметил. Вышата махнул одному из дружинников. Тот подошёл к столу, поставил две чарки и кувшин. Вышата повернул Микулу спиной к столу и показывал что‑то на стене. И в этот момент дружинник, загораживая своей широкой спиной обозрение Серому, вытащил что-то из кармана, и молодой ратник мог поклясться, что тот положил что-то в чарку. Серый почувствовал, как кровь ударила в виски.

– Ну что, воевода, – Вышата снова повернулся к столу. – За встречу. За службу. За мир.

У Серого перехватило дыхание. Если он сейчас бросится внутрь с криками и бездоказательными обвинениями, его сочтут юродивым. Дружинники Вышаты схватят его, а доказательств нет. Одно лишь подозрение, одно лишь движение руки, которое он заметил. Но если промолчит – Микула может погибнуть прямо здесь, в этой тесной комнате, среди чужих доспехов и чужих людей. Серый сжал зубы. Внутри всё кричало: «Врывайся! Спаси!» Но разум удерживал: «Ты один, их дюжина. Тебя раздавят, и никто не узнает правды». Он понимал, что каждое мгновение решает судьбу воеводы. И всё же – нельзя действовать слепо. Он напряг слух ещё сильнее, стараясь уловить каждое слово, каждое движение. Он чувствовал, как сердце бьётся в горле, как пальцы сами тянутся к кинжалу. Но он заставил себя замереть и ждать.

Микула поднял чарку. Улыбнулся – устало, но искренне.

– За князя, – сказал он. И выпил.

Серый почувствовал, как земля уходит из-под ног. Микула поставил чарку на стол… Сделал шаг… И вдруг схватился за грудь.

– Что?! – возбуждённо выкрикнул Вышата.

Колени Микулы подломились и он рухнул на пол, словно дуб, срубленный топором.

– Воевода! – закричал Серый, распахивая дверь и вбегая в светлицу.

Дружинники попытались его задержать, но он ударил одного плечом, второго оттолкнул локтем. Он упал рядом с Микулой и схватил его за плечи.

– Микула! Слышишь? Микула! Держись… – прошептал он. – Держись, воевода… прошу…

– Отойди, молодчик3[1], – услышал Серый у себя над головой голос Вышаты. – Надобно воеводу положить на полати, да лекаря позвать.

Микулу перенесли в небольшую горницу рядом с пирным залом. Серый стоял на коленях рядом с ложем, держа Микулу за руку. Воевода дышал тяжело, хрипло, будто каждый вдох давался ему ценой силы.

– Серый… – прошептал он, едва разлепляя губы.

Парень наклонился ближе.

– Я здесь.

Микула с трудом поднял руку к груди, туда, где под рубахой всегда висел кожаный шнурок. Он дёрнул его – слабым, дрожащим движением – и на ладонь Серого упало кольцо. Серебряное, с едва заметным узором по краю. Серый знал это украшение с детства, оно всегда висело на шее Микулы, но парень никогда не спрашивал про него.

– Это… твоё… – выдохнул воевода. – Было… при тебе… когда… подкинули… на заставу…

Серый замер.

– Воевода…

– Береги… – Микула попытался улыбнуться. – И… правду… найди…

Его пальцы сжались вокруг руки Серого – и тут же обмякли. Серый опустил голову. Он не плакал – слёзы не шли. Но внутри всё оборвалось. И в этот момент дверь тихо скрипнула. Серый поднял взгляд – и увидел Вышату. Тот стоял в проёме, опершись о косяк, будто случайно заглянул. Но глаза его были прикованы не к Микуле… а к кольцу в руке Серого. На мгновение в этих глазах мелькнуло что‑то острое и хищное.

– Что это у тебя? – спросил он, подходя к полатям.

Серый сжал кольцо в кулаке так, что оно впилось в кожу.

– Память, – ответил он глухо и кивнул в сторону покойного.

Улыбка вернулась на лицо воеводы – натянутая и фальшивая.

– Ну‑ну… – протянул он. – Береги.

Он развернулся и ушёл, не дожидаясь ответа. Серый смотрел ему вслед, чувствуя, как внутри поднимается холодная волна.

– Я найду правду. Обещаю.

На следующий день в Рыкове заговорили:

«Воевода пал. Место на приграничье пусто».

И тут же нашлись бояре, которые, переглядываясь, шептали князю:

«Вышата – человек надёжный. Он порядок наведёт».

Серый слышал эти речи и чувствовал, как внутри всё холодеет. Он нутром ощущал: этот человек – скользкий, двуличный, опасный. И чем громче бояре нахваливали Вышату, тем сильнее сжималось у него сердце.

Утром второго дня площадь перед храмом была забита людьми. Колокол бил глухо, протяжно, и каждый удар отзывался в груди Серого и Вадима тяжёлым камнем. Тело Микулы лежало в гробу, покрытом парчой. Рядом – копья и щиты, знак его службы. Над гробом возвышался крест, священник читал молитвы, но слова тонули в гуле толпы.

Князь сидел на возвышении, окружённый боярами. Лица их были серьёзны, но глаза – холодные, внимательные, оценивающие. Один за другим они выходили вперёд, произносили речи:

«Воевода пал, но память о нём будет жить».

«Он служил верно, и мы чтим его».

– Вроде красиво молвят, – прошептал Вадим, наклоняясь к Серому. – Только противно. Слова громкие, а внутри – пусто. Как заученные строки.

Серый кивнул.

– Чужой он им. А смерть его – повод для торга.

Когда настал черёд Вышаты, тот выступил вперёд, расправив плечи. Голос его гремел, будто он не речь говорил, а победу праздновал:

– Воевода Микула был муж храбрый. Но рубеж требует новых сил. И я готов принять службу и хранить границу.

Толпа загудела. Князь кивнул – так, будто всё было решено заранее.

Серый опустил взгляд на кольцо, надетое на палец. То самое, что Микула передал ему перед смертью. И вдруг понял: настоящая могила воеводы должна быть не здесь, среди парчи и пустых речей, а там, на заставе. Среди своих. Среди тех, кто знал его настоящим.

– Место ему на заставе, – тихо сказал он Вадиму. – А не тут.

Вадим посмотрел на него – и без слов понял.

Ночь в Рыкове была густой и вязкой. В храме догорали свечи. Тело Микулы лежало в гробу, покрытом парчой. Бояре разошлись, князь удалился, и лишь несколько дружинников дремали у дверей. Серый и Вадим вошли тихо, каждый с кувшином в руках.

– Мы с приграничной дружины, – сказал Вадим, выступая вперёд. – Принесли медовуху. Помянуть воеводу. В тиши, по‑нашему.

Уставшие дружинники приняли дар охотно. Медовуха согревала, расслабляла. Серый и Вадим рассказывали о заставе, о Микуле, о смешных случаях на границе. Смех. Гул голосов. Звон чарок.

А потом – зевок. Один ратник рухнул под лавку. Второй прислонился к стене и тут же захрапел. Третий попытался подняться, но сел обратно, будто ноги отказали.

В храме стало тихо. Только свечи потрескивали.

– Дай Бог здоровья батюшке моему, – хихикнул Вадим. – Травница у него – золото. Правду сказала, что сонная трава вкуса не меняет, а дело своё делает.

– Как ты её уговорил? – спросил Серый.

– Бабы ушами любят, – хитро улыбнулся Вадим. – Что травницы, что боярыни, что дворовые девки.

– Кобель, – усмехнулся Серый. – Ладно. Пора.

Они уже взялись за гроб, когда из тёмного угла вышел худой юноша в рясе. Вадим выругался на языке своей матери.

– Я Фома, церковный писарь, – сказал юноша дрожащим голосом. – Я вижу, что вы задумали.

Серый напрягся.

– Но я вам не помеха, – поспешил добавить Фома. – Я слышал разговор утром. Один боярин сказал отцу Иллариону: «Микулу убрали с дороги. Путь свободен». Я не понял, кому путь… но понял: смерть его – не честная.

Он перекрестился.

– Я не воин. Но помочь могу. Есть подземный ход. Он выводит за городские ворота.

Серый и Вадим переглянулись. Фома провёл их к скрытой двери за иконостасом. Замок поддался. Узкий каменный коридор пах сыростью. Свеча дрожала в руке писаря, отбрасывая длинные тени.

– Быстрее, – шепнул Фома. – Ход ведёт к воротам.

Наконец впереди показался слабый свет.

– Здесь выход, – сказал Фома. – Дальше – сами.

Серый и Вадим вышли в ночь. Холодный воздух ударил в лицо.

– Давай за телегой, – сказал Серый. – До рассвета мы должны уйти из города.

Через четверть часа телега стояла у ворот. Двое стражников кутались в овчины. Вадим подошёл, держа мешочек.

– Мне на приграничье надо вернуться. А это – воеводу Микулу помянуть.

Звон монет заглушил ветер. Стражники переглянулись, один кашлянул, другой отвёл глаза. Ворота скрипнули, приоткрылись ровно настолько, чтобы телега могла пройти. У кустов Вадим остановил лошадь, погрузили гроб и двинулись в путь под покровом ночи.

На заставе уже знали. Ветер донёс весть раньше приехавшей телеги. Ратники стояли плечом к плечу, молча, будто встречали живого воеводу. Никто не спрашивал, как они вывезли тело. Все понимали: Микула должен лежать здесь.

Выкопали яму. Сняли шапки. Тишина была такая, что слышно – как ветер треплет знамёна.

– Здесь ему и лежать, – сказал старший ратник. – Он рубеж держал – и рубеж его примет.

Гроб опустили. Земля падала тяжело и глухо. Серый встал на колени, положил ладонь на свежий холм.

– Я найду правду, – прошептал он. – Клянусь.

Ветер хлопнул знамя так громко, будто сама застава приняла его клятву.

После похорон Серый направился в лес. Сначала он шёл медленно. Потом быстрее. Потом побежал. Наконец, он выскочил на поляну и остановился. Там никого не было. Серый осмотрелся – ничего. Ни следа от костра, который Заряна иногда разводила. Ни взрыхленной земли от лошадиных копыт. Только ветер шевелит сухие травы. Серый постоял, прислушиваясь. Птицы кричали где‑то вверху, но лес казался чужим и настороженным.

– Заряна… – позвал он негромко.

Ответа не было. Он ждал до темноты, пока туман не пополз между деревьями. Потом вернулся на заставу, но не мог сомкнуть глаз.

На следующий день он снова пошёл к поляне. И снова – пусто. Только следы зверей на влажной земле, и тишина, которая давила сильнее, чем крик. Серый ходил по лесу, заглядывал в овраги, поднимался на холмы, звал её – но лес молчал. И никаких следов девушки не было.

На третий день он уже не бежал, а шёл медленно, будто боялся увидеть что‑то страшное. Но и сегодня поляна была пуста. Неприятная судорога пробежала по лицу, скривив его в гримасу. Серый сел на поваленное дерево, уткнулся ладонями в лицо. Мысли путались, как корни под ногами.

«Может, ушла… Может, что‑то случилось…, может, её забрали… Может, она не хочет меня видеть…»

Каждая мысль резала, как нож.

Но хуже всего – он не знал, где её искать. Он никогда не спрашивал, где она живёт. Ему казалось, что она всегда будет здесь. Теперь он понял, насколько был глуп.

Лес был тот же. Но без неё – пустой. Мёртвый. В груди росла тяжёлая, вязкая тревога. Не просто тоска – страх. Страх, что он потерял её. Страх, что опоздал. Страх, что она ушла туда, куда ему дороги нет.

Он сжал кулаки.

«Я найду тебя… где бы ты ни была…»

Но в глубине души он понимал: он даже не знает, с чего начать…

После смерти Микулы на заставу прибыл новый начальник дружины – воевода Вышата. Приехал шумно, с десятком своих людей, будто не на службу становился, а на пир. С первого же дня стало ясно: вместе с ним пришли новые порядки. И ни один из них не был в пользу заставы.

Там, где при Микуле всё держалось на строгом уставе, дисциплине и честном слове, при Вышате началась вольница. Дружинники перестали выходить в дозоры вовремя. Сторожевые башни пустовали ночами. А степь перед заставой словно распахнулась настежь – без охраны, без присмотра, без страха.

Половцы это почувствовали сразу. Они стали пересекать степь почти без помех, как по собственной дороге. То тут, то там вспыхивали набеги на приграничные деревни: сжигали гумна, уводили скот, хватали людей. И никто им не мешал – будто кто‑то нарочно отвёл глаза.

Слухи ходили тяжёлые. Говорили, что бояре сами торгуют людьми, будто скотом. Что их холопы гоняют телеги с девками в степь, прямо к половецким кочевьям, и возвращаются с золотом и конями. Что половцы платят за «товар» больше, чем любой купец.

А Вышата? Он только отмахивался.

– Не наше дело, – говорил он лениво. – Половцы нынче мирные. А девки… сами виноваты, что под руку попадаются.

И чем дальше, тем хуже становилось. На дорогах пропадали путники. В деревнях боялись ночи. Даже воины на заставе шептались, что закон тут больше не живёт.

Серый видел всё это – и чувствовал, как внутри растёт холодная, тяжёлая злость. При Микуле такого не было. При нём граница держалась крепко, как натянутая тетива. Теперь же казалось, что сама земля стала чужой. И тень, упавшая на заставу в день смерти Микулы, только росла с каждым днём, сгущаясь, как надвигающаяся буря.

– То не просто беспорядок, – сказал как‑то Вадим. – Это чья‑то воля. Чей‑то замысел. И Вышата – лишь часть этой тёмной забавы.