Читать книгу Братство Серого Волка - Наталья Томасе - Страница 6

– Ну вот, – процедил Богдан. – Говорил же, тихоня нам не помощник.

Но Серый уже действовал. Он быстро оценил местность и крикнул:

– Влево, к дубам! Там тесно – не окружат!

Дружинники рванули к деревьям. Разбойники потеряли строй. Серый выхватил меч. Движение – быстрое, уверенное, будто он делал это всю жизнь. Первый налетчик бросился на него – Серый шагнул в сторону, ударил по руке, выбил оружие. Второго встретил точным ударом в плечо.

Микула, сражаясь рядом, мельком взглянул и одобрительно крякнул. В Сером он увидел не только дозорного – воина. Его движения были холодными, точными, без лишней ярости.

– К дубам! – крикнул Серый.

Дружинники заняли удобное место. Теперь разбойники не могли окружить их. Каждый налетчик попадал под удар. Схватка была короткой. Несколько тел осталось в грязи, остальные бежали. Дружинники тяжело дышали, переглядывались – и наконец рассмеялись.

Богдан присвистнул:

– Ловко ты их, Серый. Откуда такая прыть? Втихаря тренировался?

Серый пожал плечами. Меч в его руке блестел тусклым светом.

– Просто надо было, – тихо сказал он. – Иначе убили бы.

Микула подошёл, серьёзный:

– Не думал, что в тебе такая сила.

Серый отвёл взгляд:

– Я и сам не знаю, откуда.

Богдан хмыкнул:

– Ладно, Серый. Спасибо. Теперь знаем, что у нас не только глаза зоркие, но и меч лишний.

Запах крови и мокрой земли висел в воздухе, но вместе с ним – облегчение. К сумеркам дорога вывела их к высоким деревянным стенам Рыкова.

Сырые брёвна частокола темнели под сгущающимся небом. Над воротами возвышалась дозорная башня, и в её проёмах мерцали силуэты стражников. Тяжёлые створки ворот были распахнуты настежь, открывая шумный, живой город.

За стенами кипела жизнь. Узкие улицы, утоптанные грязью; ряды лавок; запах дыма, свежего хлеба и горячего железа. Люди спешили по делам – кто с корзинами, кто с вёдрами, кто с ножом или топором за поясом. Крики торговцев смешивались с лаем собак, а звон молота из кузницы отдавался в груди.

Дома стояли тесно, крыши покрыты серым драньем, кое‑где виднелись резные наличники. Над всем этим возвышался княжеский терем – светлый, высокий, с резными балками. Он казался чужим, почти нереальным на фоне низких изб.

Отряд приграничных дружинников въехал в Рыков. Микула ехал впереди, оглядываясь, будто искал кого‑то в толпе. Его конь фыркал, чуя непривычные запахи. Город жил своей жизнью, и прибытие небольшого отряда почти никто не заметил. Они свернули на более широкую улицу и направились к терему. Чем ближе подъезжали, тем тише становился город. Перед воротами стояла стража. Увидев всадников, стражники обнажили мечи.

Пограничники спрыгнули с коней. Микула шагнул вперёд:

– Мы с дальней заставы. К князю по делу. Я воевода – Микула.

Стражники переглянулись, не спеша опускать оружие. Один уже открыл рот, чтобы что‑то сказать, как из‑за ворот вышел высокий человек в богатом кафтане. Шаг уверенный, лицо суровое – Ратибор, главный воевода Рыкова.

– Микула! – окликнул он. Стража сразу отступила. – Давненько не виделись, брат. Что привело тебя?

Микула поклонился, но голос его был твёрдым:

– Дело важное. Половцы зачастили, как вороны на падаль. Бьют деревни, бьют заставу. Люди гибнут. Надо князю знать, что творится.

Он умолчал о Сером. Дружинники заметили это. Серый стоял позади, опустив глаза, будто и не ждал, что его назовут. Ратибор нахмурился:

– Слухи доходили… Но коли сам Микула явился – дело серьёзное. Князь услышит тебя первым. Пропустить!

Он уже разворачивался, но взгляд его задержался на Сером.

– А это кто? Тот самый дозорный? – Ратибор положил руку Серому на плечо, рассматривая его. – Помню тебя. Удивил тогда – не силой, а хитростью.

Серый слегка склонил голову.

– Рад видеть тебя в Рыкове, – сказал Ратибор. – Не каждый дозорный до князя доезжает.

Они вошли во двор терема. Городской шум остался позади. Здесь всё было просторнее, строже, чище. Дружинники вели коней под уздцы, а Серый чувствовал, как внутри него что‑то сжимается. Он словно шагнул в другой мир.

Его взгляд скользил по высоким стенам, по лицам людей, по двору, где суетились дворовые и дружинники. Всё казалось чужим – слишком тесным, слишком шумным, слишком насыщенным запахами. Он привык к дыму костров, к хвое, к степному ветру. А здесь воздух был тяжёлым: густой дым кузниц, кисловатый дух навоза, конский пот, запах копчёного мяса и свежего хлеба. Всё это давило, лишало воздуха.

Но среди этой чуждости что‑то вдруг отозвалось в нём тихим, непрошеным откликом. Будто под кожей шевельнулась память, которой у него не было. Будто запахи и звуки этого двора были не только чужими – но и смутно знакомыми. Как будто он уже бывал здесь. Или должен был быть.

Микула с Серым и дружинниками остановились в гостевых хоромах. Ратибор распорядился выделить воеводе отдельную горницу, а его людей разместить в длинной избе рядом с младшей рыковской дружиной. Пока слуги готовили покои, приграничники решили пройтись по городу.

Горожане смотрели на них, как на диковинку. Кто‑то останавливался, провожая взглядом, кто‑то отступал в сторону, освобождая дорогу. Одежда пришлых была простой, потёртой, пропитанной дымом костров и степной пылью. Лица – обветренные, загорелые, с глубокими складками у глаз. Для жителей Рыкова, привыкших к тесным улицам, рынку и ремесленным дворам, они выглядели чужими, почти дикими.

Женщины шептались, пряча улыбки:

– Гляди, какие грозные…

Дети тянулись ближе к служивым, но матери быстро оттаскивали их за рукава. Торговцы косились настороженно, будто опасались, что эти люди принесли с собой не только вести, но и беду. Серый чувствовал это особенно остро. Каждый взгляд был как прикосновение – испытующее и оценивающее. В одних читалось любопытство, в других – недоверие, даже страх. Но было и уважение: к силе, к простоте, к людям, которые живут там, где каждый день может стать последним.

Дружинники пробирались сквозь базарную толпу, когда впереди раздался шум – резкий, тревожный, будто кто‑то опрокинул прилавок или началась драка. Толпа зашевелилась, голоса поднялись, и Серый инстинктивно шагнул вперёд, вслушиваясь в гул.

У лавки с мёдом и сбитнем сцепились двое парней. Толпа раздвигалась, освобождая место для драки. Один – худой, в простой одежде, другой – высокий, плечистый, в дорогой шапке и ярком поясе. Он смеялся, выкрикивая что‑то на языке, которого Серый не знал, и размахивал кулаками так, будто драка была для него развлечением.

– Это Вадим1[1], сын боярина Глухого! – прошептал кто‑то.

– Ну так что хотеть? Имя само за себя говорит. Как и у папаши – тот тоже ничего слышать не желает про похождения отпрыска, – ответили ему.

Боярич бился не ради денег и не ради обиды – ради зрелища. Толпа гудела: кто‑то подбадривал, кто‑то осуждал. Серый смотрел молча. Он не одобрял эту шумную потасовку, но в глубине души чувствовал странное родство с этим дерзким юнцом. В Вадиме было что‑то живое, непокорное – то же желание бросить вызов миру, даже если мир тебя не принимает. То же одиночество в толпе. Тот же поиск признания – только выраженный не в молчаливой стойкости, как у Серого, а в браваде и кулаках.

В какой‑то момент их взгляды встретились. И Серый увидел – за показной удалью скрывалась боль. Словно он смотрел в кривое зеркало: его собственная чуждость отражалась в чужой браваде. Боярич тоже был чужим среди своих.

Стража вмешалась, разняла дерущихся. Вадим лишь усмехнулся, отряхивая кафтан. Но в глазах Ратибора, наблюдавшего издалека, мелькнуло раздражение.

«С глаз долой надобно бузилу боярскую, – подумал он. – Хорошо, что Микула тут. Заберёт задиру с собой. Пусть силу показывает на границе, а не на рынке отца позорит».

Наутро князь должен был принять Микулу.

– Ты идёшь со мной, – сказал воевода, положив тяжёлую руку Серому на плечо. – Глаза держи открытыми. В хоромах всё иначе, чем на заставе. Там каждое слово – с подвохом, каждый взгляд – с тайным смыслом. Подмечай всё: кто шепчется, кто косо смотрит, кто молчит, когда должен говорить, и кто говорит, когда лучше бы молчал.

Серый кивнул. Он привык высматривать опасность в степи, но теперь ему предстояло искать её среди людей. Это было новым испытанием.

– Мне твоя чуйка нужна, паря, – добавил Микула. – Ты видишь то, что другим невидимо. На границе это спасает жизнь. Здесь может спасти честь.

Тяжёлые двери распахнулись, и Серый шагнул вслед за воеводой в княжеские хоромы.

Внутри пахло воском и ладаном. Воздух был густой, как в церкви. Свет свечей дрожал на резных стенах, и каждый отблеск казался живым. Серый скользнул взглядом по присутствующим. Бояре сидели по сторонам – молчаливые, но глаза их бегали. Один шептался с соседом, прикрывая рот рукавом. Другой смотрел прямо, но слишком пристально, будто проверял, кто вошёл. В углу стоял молодой дружинник, и рука его то и дело касалась рукояти меча.

На столе перед князем лежали свитки, но он их не читал. Лицо спокойное, но пальцы медленно постукивали по подлокотнику – будто считали удары. Серый понял: князь волнуется. Микула поклонился. Серый остался чуть позади, молча, но глаза его бегали по хоромам. Он заметил, как один боярин отвёл взгляд, когда князь заговорил, а другой слишком поспешно закивал.

– Княже, дозоры наши слабы, – начал Микула. – На границе неспокойно. Дал бы ты мне ещё людей…

Князь поднял руку, прерывая его.

– Брат мой, Всеволод Стародубский, ныне нужду имеет, – сказал он, прищурившись. И смотрел он не на Микулу – на Серого. В глазах князя мелькнуло любопытство.

– Он отправил посла к Чёрному хану, – продолжал князь. – Половцы станут ему силой против соседнего князя. Они пройдут через мои земли. Так что, Микула, дозор держи, но не мешай им. Пусть проходят свободно.

Серый вздрогнул. Половцы – враги. Те, кого он высматривал ночами. Те, кто убивали дозорных. Те, кто оставили Ждана сиротой. А теперь князь велит пропустить их, словно друзей. В груди поднялась тревога.

«Как так? – думал он. – Врага в союзники? Ради междоусобной брани? Против своих же русичей?»

Он посмотрел на Микулу. Тот нахмурился, но промолчал. Взгляд князя снова скользнул к Серому. Он рассматривал юношу внимательно, будто пытаясь вспомнить что‑то важное. Линия скул, взгляд из‑под бровей, молчаливая стойкость – всё это будило в нём смутное воспоминание.

«Кого же ты мне напоминаешь, волчонок? – думал Ярополк. – Видел такие глаза… но где? На поле брани? В тереме? В детстве?»

Образ ускользал, как дым. Князь нахмурился, постукивая пальцами по подлокотнику. Он привык всё знать. А тут – загадка. Серый стоял спокойно, не догадываясь, что его взгляд пробуждает в князе тени прошлого.

Князь помолчал, будто взвешивая слова, и наконец сказал:

– Есть ещё просьба к тебе, воевода. Возьми с собой на приграничье боярского сына Вадима. Силы в нём много, да толку мало. В городе он только позорит отца драками. Пусть на границе силу свою применит.

Это была не просьба – приказ. Микула кивнул. Он знал: граница быстро покажет, кто чего стоит. Там Вадим либо сломается, либо станет воином.

Серый же, стоя позади, неожиданно почувствовал лёгкую радость. Вадим ему нравился – дерзкий, шумный, но живой. В нём было что‑то, что Серый понимал.

На следующий день, едва рассвело, отряд выехал обратно к заставе. Микула ехал впереди – молчаливый, сосредоточенный. За ним – Богдан и двое товарищей, оживлённо обсуждавшие рыковских девиц и сладость городской жизни.

– Да кабы у нас рядом бабы были, – донёсся до Серого голос Богдана, – жизнь бы веселее шла.

Замыкали отряд Серый и Вадим. Боярич то и дело бросал громкие реплики, будто хотел доказать, что ему не страшно:

– Ну и что, дозор? Думаете, половцы меня испугают? Ха! Я им покажу!

Серый молчал, но наблюдал краем глаза. Вадим сидел в седле уверенно, плечи широкие, руки крепкие. Но говорил он слишком громко – так говорят те, кто пытается заглушить собственные сомнения.

Микула, не оборачиваясь, бросил:

– На границе слова не помогут. Там сила нужна – да не в кулаках, а в терпении.

Вадим усмехнулся, но замолчал. Микула знал таких: бравада – это броня. Под ней всегда боль и желание доказать себе, что ты чего‑то стоишь.

К вечеру остановились на ночлег. Ночь была холодной. Все устроились вокруг костра. Серый и Вадим остались на догляде. Микула сидел чуть в стороне, точил нож, прислушиваясь. Вадим долго молчал, глядя в огонь. Потом его плечи опустились, будто тяжесть навалилась.

– Ты думаешь, я просто бузила? – тихо сказал он. – От дурака? Нет… я так бунтую.

Серый поднял глаза. Не перебивал. Слова сами рвались из Вадима:

– Мать моя была из степи. Умерла, когда мне десять было. Отец женился снова, там сын родился. А про меня… забыли. Старшему брату тоже не до меня. Я чужой в своём доме. Вот и чудил. Хоть кто‑то смотрел на меня. Хоть толпа кричала.

Он усмехнулся криво, но глаза блестели от боли.

– На рынке я живой. А дома – пустота.

Серый молчал, просто слушал. И это молчание оказалось сильнее любых слов. Вадим посмотрел на него почти с надеждой:

– Ты ведь тоже… чужой, да? Я по глазам вижу.

Серый кивнул едва заметно.

– Чужой.

Вадим выдохнул, будто камень с плеч упал.

– А чудно выходит, – сказал он, глядя в огонь. – Я кричу, чтоб меня заметили. А ты молчишь… чтоб тебя заметили. Я б так не смог.

Серый протянул ему сухую ветку для костра. Вадим взял. В этом простом жесте было больше понимания, чем в длинных речах. Микула слышал их разговор. Он не вмешался, но в его глазах мелькнуло удовлетворение: Серый действительно умел «чуять» людей.