Читать книгу Братство Серого Волка - Наталья Томасе - Страница 8

На следующий день, ближе к полудню, небо затянуло серой пеленой. Ветер тянул с юга сухую степную пыль, и Серый с самого утра чувствовал себя так, будто воздух стал тяжелее и он не может дышать. Он ходил по заставе, принюхиваясь к ветру, словно зверь, который заранее знает: скоро грянет гром, вернее – беда.

Товарищи занимались обычными делами – точили оружие, чинили одежду, варили похлёбку. Но Серый чувствовал, как внутри него что‑то натягивается, будто тетива лука, готовая сорваться. И вдруг дозорный на вышке закричал так, будто увидел саму смерть:

– Степь шевелится! Половцы идут!

Ратники бросились к стене. Серый взлетел на вал, сердце билось в горле. Он знал приказ князя, но всё равно ждал привычного – резкого, стремительного набега. Но по степи двигалась орда. Не рывком, не скачкой – ровной чёрной лентой, спокойно, размеренно, будто по своей земле. Сотни всадников. Чёрные кафтаны. Тёмные кони. Жёлтые знамёна, колышущиеся на ветру. Ни крика, ни выстрела – только тяжёлый, глухой топот.

– Леший меня дери… – прошептал Вадим. – Они идут… прямо на нас.

Но орда, не ускоряясь, обогнула заставу и пошла дальше – как поток, которому открыли ворота. Серый стоял, вцепившись в рукоять меча, и не мог отвести глаз.

– Это… неправильно, – выдохнул он. – Это… предательство.

– Это княжье дело, – сказал проходящий мимо Микула. – А власть всегда с душком падали.

– Но как… как можно впустить половцев? На нашу землю? Они же враги!

– Сегодня – сотоварищи, – сказал Микула. – Завтра – снова враги. Так было всегда.

Серый смотрел на орду и чувствовал, как внутри него ломается что‑то важное. Мир, который он знал, трещал по швам. Он вдруг понял, что враг может войти не через пролом в стене, а через ворота, распахнутые по приказу князя. И опасность может прийти не из степи – а из собственных земель. Он всматривался в половцев – и вдруг увидел Его.

На вороном коне ехал Карахан. Чёрный хан. Тот самый, чьи люди жгли деревни. Чьи стрелы находили цель в любой тьме. Чьё имя матери шептали детям, чтобы те не плакали.

Карахан был величественен и страшен. Длинный чёрный кафтан, расшитый серебром. Меховой ворот. Высокие сапоги. Шапка странной формы. Лицо – узкое, резкое, будто вырубленное ножом. Глаза – жёлтые, как у степного волка. Но больше всего Серого поразил взгляд. Тяжёлый. Цепкий. Холодный. Взгляд, от которого хотелось отвести глаза, но было невозможно.

Карахан проезжал мимо, и его взгляд скользил по ратникам. И вдруг – на долю секунды – остановился на Сером. Мгновение. Но Серому показалось – вечность. Будто холодный нож прошёл сквозь него. Но ему было достаточно мига, чтобы понять, что перед ним не просто воин, а настоящий властитель, привыкший к повиновению и страху. Он выдохнул только тогда, когда хан отвернулся.

И где‑то глубоко внутри Серого шевельнулось странное чувство. Не страх. Не предчувствие беды. Скорее – холодная тень, лёгшая на сердце. Будто кто‑то шепнул:

«Запомни его. Он ещё вернётся в твою жизнь».

– Ты чего побледнел? – тихо спросил Вадим.

– Он… видел меня. И смотрел так… – Серый не договорил.

Вадим фыркнул:

– Да он на всех так смотрит. Я его раз видел. Взгляд, как у хищника на добычу.

– Где ты его видел? – удивился Серый.

– Он приезжал к нам в хоромы, когда маманя умерла. Он мне… ну, какой‑то там дядька. Седьмая вода на киселе. Хотел забрать меня. Да я не поехал. Я – русич крещёный. Не моё место в ханском стане.

Серый уставился на него так, будто Вадим признался, что дружит с самим лешим.

– Ты… родня ему? Чёрному хану?

– Да какая там родня, – отмахнулся Вадим. – Двоюродная плетень нашему забору. У степняков полстепи друг другу родня.

Серый нахмурился. В груди неприятно кольнуло – то ли тревога, то ли зависть, то ли просто непонимание.

– И ты видел его вблизи?

– Видел, как тебя. Стоял у нас в дверях, как тень. Глаза – колючие. Смотрит – будто решает, стоит ли тебя брать с собой или лучше сразу прирезать.

Серый сглотнул. Карахан ему показался именно таким.

– И ты… отказал ему?

– А что мне было делать? – Вадим усмехнулся, но без веселья. – Маманя сказала: «Не ходи к ним. Не твоя дорога». Вот я и не пошёл.

Серый снова посмотрел туда, где исчезала чёрная орда.

– Не нравится мне этот хан, брат, – тихо сказал он.

Вадим хлопнул его по плечу:

– Да брось. Нам своё делать. А что он на тебя глянул… может, морда твоя ему знакомой показалась.

Серый не улыбнулся. Он всё ещё чувствовал на себе тот взгляд – тяжёлый, холодный, как сталь. И понимал: ничего тут не случайно. Он долго молчал. Потом тихо сказал:

– Вадим…

– А?

– Ты мог бы меня научить?

– Чему?

Серый почесал затылок:

– По‑ихнему балакать. Хоть чуть‑чуть. Чтобы понимать, что они меж собой шепчут. И… грамоты княжьи читать. Я ж неграмотный. А нынче без грамоты – как слепой.

Вадим уставился на него так, будто Серый попросил научить его летать.

– Ты серьёзно?

– А чего тут несерьёзного? – буркнул Серый. – Хочу понимать, что вокруг творится. Что говорят. Что пишут. Чтобы не стоять, как пень, когда грамоту показывают. И… – он замялся, – и чтобы, если судьба сведёт меня с тем ханом ещё раз… не быть уж совсем чурбаном.

Вадим тихо присвистнул:

– Ты, Серый, меня иногда пугаешь. Где ты, а где хан. Или ты ровней ему стать желаешь?

Серый смутился:

– Так научишь?

Вадим вздохнул, почесал щёку, потом усмехнулся:

– Ладно. Научу. И балакать, и грамоты читать. Только учти – язык степной хитрый, а грамота ещё хитрее.

– Да хоть какая, – Серый впервые за день улыбнулся. – Лишь бы учиться.

– Ну что ж, – Вадим хлопнул его по плечу. – Завтра после дозора начнём. Я тебе такие слова скажу, что Микула перекрестится.

Серый рассмеялся – коротко, но искренне.

Учились они после дозоров. Садились у стены – под факелом или под луной – на старое бревно, которое служило и лавкой, и столом, и подставкой для оружия. Вадим приносил кусок бересты, уголь, иногда – потрёпанную, никому не нужную грамоту. Серый садился рядом, выпрямлялся так старательно, будто от этого становился умнее.

– Ну что, школяр, – усмехался Вадим, – начнём с простого. Вот это – «аз».

Он чертил углём букву.

– А это – «буки».

– А это? – Серый тыкал пальцем.

– «Веди».

– А почему «веди»?

– А кто ж его знает. Так с давних времён повелось.

Серый морщил лоб, повторял вслух, путал буквы, злился, но не сдавался.

– Аз… буки… веди… – бормотал он, будто заклинание.

Вадим иногда хохотал:

– Ты так шепчешь, будто духов вызываешь.

– Да хоть духов, – огрызался Серый, – лишь бы в башку влезло.

Когда буквы начинали плыть перед глазами, Вадим переключался на степной язык:

– Ладно, хватит мучиться. Давай по‑ихнему. Слушай. «Ат» – конь.

– Ат.

– «Киши» – еда.

– Киши.

– «Тенгри» – небо. Бог.

– Тенгри…

– «Кара» – чёрный.

– Кара… как Карахан? Так вот почему «чёрный хан»! – Серый аж просиял.

И если грамота давалась ему тяжело, степной язык ложился удивительно легко – будто он был ему не совсем чужим.

– Ты, Серый, осторожнее, – шутил Вадим. – Заговоришь как степняк – Микула тебя к половцам зашлёт.

Серый фыркал, но внутри что‑то странно отзывалось – будто этот язык он уже когда‑то слышал.

На третий вечер их занятий Микула подошёл тихо, как всегда. Оба вздрогнули.

– Это что у вас тут за премудрости?

Серый вскочил, чуть не уронив бересту.

– Я… учусь, воевода.

Микула долго смотрел на него. Серый уже приготовился к насмешке. Но воевода лишь кивнул:

– Правильно. Грамота – сила. Кто читать умеет – того труднее обмануть.

Он перевёл взгляд на Вадима:

– А ты… и языку басурманскому его учишь? Слышал слова.

Вадим напрягся:

– Немного. Чтобы понимать, если что.

Микула вздохнул – устало, но без злости:

– Время такое… что и это может пригодиться. Только без глупостей. Язык знать – одно. А вот в степь лезть – другое.

Он уже уходил, но вдруг добавил:

– Молодцы вы. Учитесь. Глупость – хуже врага.

И ушёл. Серый смотрел ему вслед, ошарашенный:

– Это что… он похвалил нас?

– Похоже на то, – усмехнулся Вадим.

Жизнь Серого в те дни кипела так, что иной раз он засыпал, не сняв ни сапог, ни порток. Каждый час был расписан, каждый день – как натянутая тетива.

С рассветом – на стену.

Днём – в дозор.

Ночью – смена у ворот или обход по валу.

Он давно понял: служба на заставе – это не просто стоять с копьём. Это видеть дальше других, слышать раньше других, думать быстрее других. Микула гонял ратников так, что плечи ныли, а ноги гудели.

– Враг не ждёт, пока ты выспишься, – говорил он. – И половцы не станут жалеть того, кто медленный.

Серый впитывал каждое слово. Он хотел стать лучше – сильнее, быстрее, умнее. Особенно тяжко давалась верховая езда. Русичи ездили тяжело, прямо. А степняки – будто сливались с конём. Серый хотел научиться тому же. Вадим, то ли по крови, то ли по дружбе, учился вместе с ним.

Микула наблюдал молча, пока однажды не сказал:

– Что ты сжимаешь коня, как бочку. Дай ему дышать. Стань частью его.

Серый падал. Много. Больно. Но вставал – и снова в седло. Постепенно он научился вставать на стременах, разворачиваться в седле, стрелять на скаку, даже хватать с земли палку, не слезая.

– Гляди‑ка, – удивлялся Ждан, – скоро как степняк станешь.

Серый только усмехался. Он не хотел быть степняком. Он хотел быть лучше самого себя. А в свободное время – буквы. Аз… буки… веди… Он путал, злился, но продолжал.

С языком было проще: что видишь – то и называешь. Слова складывались в фразы, фразы – в предложения.

Ну и, конечно, девки. Как без них?

После тяжёлого дня хотелось и посмеяться, и позажиматься, и просто почувствовать себя живым. Серый не был ловеласом, но и затворником его не назовёшь. То с одной погуляет, то с другой. То на посиделки зайдёт, то на хороводы.

– Вы скоро разорвётесь, – смеялся Микула. – Днём – ратники, вечером – книжники, ночью – дух степной конями разгоняете, под утро – бабьи любимцы.

Серый и Вадим только отмахивались.

– Жить надо, пока живой, – как‑то сказал Серый.

Улыбка сошла с лица Микулы. Он тяжело вздохнул и подумал:

«В твоих словах, паря, правды больше, чем ты думаешь».

Но вслух ничего не сказал.

Серый реже, но всё же ходил в лес. Он бегал между деревьями, прыгал через корни, карабкался на стволы. Лес возвращал ему то спокойствие, которое забирали дозоры, учёба и молодая жизнь. Там он снова становился тем мальчишкой, что бегал босиком по мху. Но теперь он был сильнее, точнее и увереннее в себе.

Однажды он ушёл глубже, чем обычно. Хотелось тишины. Он бежал, пока дыхание не стало горячим, а мысли – пустыми. Потом перешёл на шаг, ступая мягко, обходя сухие ветки. Лес был тих, будто слушал его. Он уже собирался свернуть к ручью, когда вдруг – с вист. Стрела вонзилась в ствол дерева в ладони от его головы. Серый резко обернулся. В руке уже блеснул нож.