Читать книгу Жизнь продолжается. Сто чудесных, утешительных, поучительных и необычайных историй - Олеся Николаева - Страница 10

Бабушка моя Лёля лежала году в 1964-м в Боткинской больнице. Как я уже говорила, она была деликатнейшим и скромнейшим человеком. Для обозначения таких женщин существовал оксюморон: «монахини от большевизма». Со своей романтической юности она состояла в РСДРП, с тех пор, когда она, будучи еще гимназисткой, попавшая в агитационные сети, раскинутые каким-то большевиком, стала распространять листовки и прокламации и вошла в краснодарское подполье. Этого змия-соблазнителя, который морочил головы гимназисткам, казаки за это сурово покарали.

«Не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить, а бойтесь более Того, Кто может и душу и тело погубить в геенне».

Именно поэтому, когда меня (с опозданием из-за того, что я лежала в больнице с аппендицитом, давшим осложнения) приняли в пионеры, моя мама послала меня к бабушке, которая лежала в Боткинской больнице. И попросила повязать поверх свитера, в который я переоделась, вернувшись из школы, красный галстук. «Мне кажется, она обрадуется. Она волновалась, что всех в твоем классе уже приняли, а тебя – нет», – пояснила мама. А бабушку я очень любила.

Я повязала галстук, наподобие шейного платка, и отправилась к ней.

Вошла в палату, принялась бабушку целовать и крутить у нее перед глазами пионерским галстуком. Она, однако, не обратила на это никакого внимания, а торжественно и даже как-то таинственно, с придыханием произнесла:

– Вот тут лежит Анна Ахматова, – она показала на пустующую кровать у двери, – она сейчас вышла в коридор и вот-вот вернется. Запомни, это большой поэт. Всю жизнь потом будешь вспоминать.

Я оглянулась – действительно, в палату вошла грузная старуха с зобом, и моя бабушка почтительно и едва ли не подобострастно произнесла:

– Анна Андреевна, это моя внучка.

Старуха кивнула, насмешливо скользнула взглядом по моему галстуку, и губы ее сложились в кривую усмешку, в которой было и высокомерие, и надменность, и, как мне тогда показалось, даже презрение. Ая эту усмешку отметила и истолковала правильно – я поняла, чему она усмехается, эта толстая старуха с зобом. Именно такой она мне тогда показалась.

Мне стало неприятно, потому что бабушка, моя ненаглядная бабушка, изящнейшая красавица, человек благороднейший и достойнейший, говорила с ней столь самоуничижительно – снизу вверх, а та отвечала ей пренебрежительно… Мне показалось, что она тем самым унизила мою бабушку. Словом, старуха эта мне решительно не понравилась. А стихи я тогда, кроме Пушкина, и не читала.

Впрочем, кто-то к ней пришел, и она вскоре покинула палату. А я осталась с моей бабушкой Лёлей, Еленой.

Наконец, простившись с ней, я прошла по коридору мимо ее соседки, которая беседовала у окна с посетителем (не исключено, что это был Иосиф Бродский, навестивший ее), гордо подняла подбородок и скользнула по ней взглядом, выражающим независимость, победоносность и снисхождение не только к ее тучному возрасту, но ик выказанному ею презрению, причину которого я сразу поняла и внутренне посмеялась – наверняка она и не догадывалась о том, что я знаю ее мысли обо мне: мол, фанатичка! Даже не поверх школьной формы, а поверх свитера, надетого к брюкам, носит пионерский галстук!..

А через несколько лет я с упоением читала и запоминала наизусть ее стихи, которые казались мне прекрасными и образцовыми и которые считаю таковыми до сих пор. Однако мне во всех подробностях запомнилась эта «моя встреча с Ахматовой», такая, на мой взгляд, нелепая и даже смешная.

Стихи с посвящением

А. А.