Читать книгу Жизнь продолжается. Сто чудесных, утешительных, поучительных и необычайных историй - Олеся Николаева - Страница 8

Мои бабушки – мамина мама бабушка Лёля и папина баба Надя – были не просто разные, но в некоторых вещах – противоположные личности и по характеру, и по поведению, и по взглядам на жизнь.

Лёля происходила из семьи кубанских казаков, людей вполне состоятельных, училась в гимназии, где изучала языки, вплоть до греческого и латыни, но была вместе с другими гимназистами и гимназистками распропагандирована большевистским агитатором и, в чаянье новой жизни, обещанной им, взялась за распространение революционных листовок. А с агитатором за идеологическое совращение малолетних казаки поступили буквально по слову Евангелия: «А кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской». Но на бабушку это оказало очень сильное воздействие, и она, еще совсем юная, вступила в партию большевиков и до самой смерти, уже лежачая больная, все беспокоилась, переслали ли в компартию ее взносы.

А вот моя бабушка Надя, напротив, никогда не забывала, что она дворянских кровей, родом из Российской империи. Она очень любила, когда папа знакомил ее с кем-то из своих друзей, а те «прикладывались к ручке» и говорили ей комплименты. Она была страстной читательницей русской классики и современных романов, но особенно любила собрания сочинений Писемского, Мельникова-Печерского, Лескова, ну и, разумеется, Достоевского с Толстым, которые уносили ее в блаженное Отечество, в которое иным способом было уже никак не попасть.

С большим удовольствием ходила на вечера поэзии. А когда мой папа выступал с чтением стихов, она, не в силах удержаться, склонялась к слушателям, сидящим рядом, и как бы невзначай произносила: «Это – Шурик, мой сын!» И вытирала платочком затуманившиеся слезой глаза.

Потом стала ходить и на мои выступления, тем более что в буквальном смысле приложила руку к моему раннему стихотворчеству. Как-то раз она ночевала у нас и поутру, когда я ушла в школу, решила убрать на моем письменном столе, заваленном перечеркнутыми страницами и листочками: это я «пробовала перо», пытаясь писать стихи. Когда я вернулась домой, все это бумажное имущество оказалось сложенным в аккуратные стопочки, а посередине стола лежал листок с не оконченным мною стихотворным опусом. А под ним почерком бабы Нади приписан финал:

Так она от души помогла мне завершить недописанное.

Но вот для бабушки Лёли это был невозможный поступок – рыться в чужих бумажках, а уж тем паче что-то приписывать на них от себя.

Она была великая труженица. Работала она и в издательстве «Московский рабочий», и в ТАССе, где в 1941 году руководила его эвакуацией. Но этому предшествовали тяжелые времена, когда ее уволили с работы за то, что она вступилась за своего однопартийца, насколько мне помнится, по фамилии Маслиев, обвиненного как врага народа. Увольнение бабушки с работы было наилучшим выходом из внутрипартийного конфликта, могли бы и посадить. Но она осталась безработной, с двумя маленькими дочками – четырех и двух лет – на руках. К тому времени она уже рассталась с моим дедушкой – Федором Алексеевичем Авериным из-за идеологических разногласий. Да и вообще он был классово чуждый ей элемент – из «бывших». Он много чего позволял себе, высказываясь об окружающей его действительности и о бабушкиных революционных идеалах. Брак был обречен.

В этой ситуации, когда она сама едва избежала ареста, ей уже не приходилось рассчитывать ни на какую журналистскую или редакторскую работу, и единственное, что оставалось, это пойти почтальоном. Так она проходила с тяжелой сумкой по квартирам вплоть до бериевской амнистии, когда выпустили на свободу условного Маслиева, а бабушке позволили вернуться в ТАСС.

Надо сказать, я смутно помню, мне тогда было лет шесть, как мы с бабушкой навещали этого Маслиева – это был крупный лысый старик, который поил нас чаем за столом, с оранжевым абажуром над ним. И еще мы ходили к бабушкиной давней соратнице – ее квартира была в жилой части тогдашней гостиницы «Украина», и ее прием показался мне куда менее радушным, хотя, возможно, в этом не было вины той маленькой сгорбленной старушки, которая нас впустила в прихожую. Но из комнаты вышла ее властная и хорошо ухоженная дочка, которая посмотрела на нас пренебрежительно, как на нищенок и побирушек, и дальше коридора нас не пустила. Так что мы простояли там минут пять, и обескураженная бабушка, сама отличавшаяся гостеприимством, быстро увела меня восвояси.

А баба Надя, в отличие от нее, кажется, до войны никогда и нигде не работала. По крайней мере, я никогда не слышала об этом. Просто была женой своего мужа, матерью троих детей и дочерью состарившейся до срока Леокадьи Гавриловны. И лишь во время войны, когда дедушку Марка Константиновича убили под Ржевом, она, смирив шляхетский гонор, пошла работать кухаркой в общественную столовую.

Баба Лёля, в ранней юности хлебнувши большевистской отравы, до самой смерти оставалась атеисткой. А баба Надя – верным чадом Церкви и сторонницей низвергнутой монархии, из-за чего между моими бабушками существовал антагонизм, тщательно прикрытый их обоюдной интеллигентностью. Но баба Лёля, в отсутствие своей идеологической противницы, подчас позволяла себе иронические намеки на ее «дремучесть» и «суеверия», в то время как баба Надя ничего подобного в адрес маминой мамы не допускала.

Баба Лёля, при своем атеизме, была ментально глубоко христианским человеком – добрым, милосердным, сострадательным, отзывчивым, честным и скромным. Лучшая похвала из ее уст была: «Хорошая у тебя кофточка – скромненькая!» Может быть, Господь из-за этих ее душевных качеств ставил ее в такие обстоятельства, чтобы она хотя бы в последние моменты жизни обратилась к Нему.

Я провела возле нее, уже безнадежно лежачей, несколько тяжелых дней, когда она умирала. И была поражена, что она, при полной тишине в комнате, вдруг вскрикивала и словно обращалась к кому-то незримому: «Бога нет!» Это было так страшно, и я склонялась над ней после этих криков и старалась успокоить: «Что ты, бабушка, Бог есть!» Наконец лицо ее просветлело, словно она увидела кого-то горячо любимого, она вскинула вверх руку и рванулась ввысь. А потом безжизненно упала на подушку.

Я надеюсь, что, быть может, в самую последнюю роковую минуту она все-таки сказала Богу свое «да». Во всяком случае, я всегда молюсь о ее упокоении, заказывая литургии.

А лет через пятнадцать после ее кончины, когда в издательстве «Московский рабочий» состоялась презентация моей первой книги прозы «Ключи от мира», ко мне подошла сухонькая старушка и спросила:

– А правда, что вы приходитесь внучкой Елене Ивановне Жугиной?

Я с удивлением взглянула на нее:

– Да, это моя бабушка Лёля!

– Какая она была прекрасная женщина! Какая добрая! Сердечная! Я ведь начинала работать под ее руководством.

И старушка даже прослезилась от этого воспоминания.

Да иу меня закололо в глазах.

Баба Надя воспитывала сыновей и дочь в православной вере. Она не только их покрестила, но и читала им Священное Писание. Когда мой папа взял меня в семилетнем возрасте с собой в Ленинград и повел в Исаакиевский собор, в Русский музей и в Эрмитаж, он так подробно и с таким увлечением рассказывал мне сюжеты икон и картин, написанных на библейские или евангельские сюжеты, что я была потрясена такими его глубокими познаниями.

Папа в храм не ходил, но на Пасху мы всегда с ним приезжали к храму Пимена Великого, чтобы вместе с церковным народом прокричать: «Христос воскресе!» И только перед кончиной папа наконец стал причастником церковных таинств.

Что же касается моей родословной по материнской линии, то там все туманно и гадательно. После того как мой дед Федор Алексеевич Аверин развелся с бабушкой, следы его постепенно растворяются, пока не исчезают окончательно. По одной версии, его в 1939 году посадили, и он погиб, по другой – пропал без вести во время войны. С его фотографии на меня смотрит очень красивое и благородное лицо: мама и ее сестра говорили, что мать его была баронессой, родом из Вильно, но после революции они с мужем скрывались в провинции под чужой фамилией, переменив одежду на среднестатистическую советскую, чтобы не отличаться, и девочки видели своих бабушку и дедушку только на фотографии.

Мама, которую воспитывала бабушка Лёля, не была крещеной, хотя очень хотела принять Крещение уже во взрослом возрасте, однако это оставалось лишь ее желанием. И только когда она тяжело заболела – так, что ее даже выписали из больницы, чтобы не портить статистику по смертям, – она обратилась к Богу, и мы с мужем отвезли ее в храм в Отрадное к отцу Валериану Кречетову, который ее и покрестил. После этого она стала стремительно выздоравливать. И когда я через месяц после ее роковой выписки из больницы пришла туда за какой-то важной справкой, которую ей не успели выдать, лечивший ее врач сочувственно вздохнул:

– Скончалась? Пусть земля ей будет пухом!

– Да что вы! Мама не только жива, но и прекрасно себя чувствует: они с папой только что вернулись из Пицунды – радостные и загорелые!

После этого мама прожила еще двадцать два года, исповедуясь и причащаясь.