Читать книгу Романовы. Преданность и предательство - Сергей Козлов - Страница 11

В августе по приказу государя нужно было встретить посланца от графа Игнатьева из Парижа, чтобы забрать письма императора к важным европейским персонам, написанные ещё до войны.

«А сейчас их можно истолковать совсем по-другому, даже… как измену, – пояснил Николай Александрович. – Граф Игнатьев нашёл, обменял, а кое-где и выкупил их, теперь доставьте их в Петроград, Арсений Андреевич. Я думаю, вы понимаете важность этого задания».

Кроме писем следовало также привезти пачку разведданных и шифровок для Ерандакова.

Орлова намечено было встретить на третьей линии окопов, что практически уже считалось тылом. Там стояли блиндажи, где можно было отдохнуть, смыть с себя в полевых банях гарь и пот войны, здесь играли в карты, читали газеты месячной давности, журналы «Искра» и «Огонёк», иногда пили запрещённый самогон. Считалось, что там спокойно, но спокойно там не было, потому как повадился туда летать австрийский «Альбатрос», которым, по данным разведки, управлял сам барон Фридрих фон Розенталь – искусный лётчик. Он собирал информацию для проведения перегруппировки перед наступлением, которое планировала австро-венгерская армия. И никак не получалось его сбить. Увидев летящую махину с крестами на крыльях, Орлов понял, что, если даже снайперским выстрелом её и достанешь, то вреда особого не причинишь.

За плывущей по небу вражеской машиной наблюдала толпа солдат и несколько офицеров той самой фронтовой разведки. На всякий случай Орлов загнал «Руссо-Балт», на котором ехал от станции, в подлесок, от греха подальше. Хотя прекрасно знал, что «Альбатрос» бомбить не способен. Зато и свалить его с такой высоты не было никакой возможности. Русские солдаты и офицеры равнодушно наблюдали, как экипаж разведчика, в свою очередь, наблюдает за ними. Кто-то пару раз пальнул для острастки, за что получил от товарищей в ухо, потому как, во-первых, красиво летит, во-вторых, не буди в немчуре беса: а ежели у них всё же есть что кинуть вниз?! И вдруг откуда-то сверху над «Альбатросом» появился маленький и юркий «Маран» с кругами триколора на крыльях.

– Наш, наш ведь! И чего он с этим слоном делать будет? За хвост укусит?

И всё же всем хотелось, чтобы наш сбросил на землю наглую немецкую технику. И он это сделал – укусил. Это был первый в мире таран в воздушном бою.

– Смотри! Он же его протаранил!

– Это мог сделать только Нестеров, – сам себе сказал Орлов.

Падать аэропланы начали оба. Но по-разному: «Альбатрос» клюнул носом, а «Маран» свалился на крыло и пошёл по спирали, но почему-то лётчик из него выпал, когда самолёт ещё не коснулся земли. В полусотне метров над ней. У Арсения замерло сердце, а вот ушлые фронтовики не растерялись, и сразу несколько солдат побежали туда, где упал лётчик.

Арсений сначала не понял, зачем, подумал, что бегут грабить немцев, но они почему-то бежали именно в сторону русского лётчика. Орлов двинулся следом. И действительно, солдаты стали шарить по карманам пилота, который, судя по всему, был мёртв.

– Прекратить! – крикнул подбежавший Орлов.

– А чего? Он зашибся насмерть. Ему уже ничего не надо.

– Подойдёте ещё раз – перестреляю, – предупредил Арсений, и те поняли, чутьём внутренним поняли, что этот офицер их вправду застрелит.

– Ты что, вашбродие? Он же мёртвый?

– Он Нестеров!

– Хм… А я Кочкин!

Орлов достал из деревянной кобуры внушительный маузер, который взял специально для стрельб:

– Если тебя, Кочкин, Бог не заровнял до сих пор, то будет кочка с дыркой от меня.

В этот момент подбежали два офицера, что наблюдали за воздушным боем и первым в мире тараном.

– Вы что, братцы, совсем совесть потеряли? – обратился к солдатам первый.

– Вы не нарывайтесь, этот шутить не будет, – предупредил второй, кивнув на Орлова.

Кочкин, злобно глядя на ротмистра, излился злостью из своей солдатской темноты:

– А ты, вашбродие, посиди с нами месяцок в окопе, ты и Бога, и мать родную забудешь, – Кочкин презрительно посмотрел в глаза Орлову и сказал своим, – пошли, братцы…

Он махнул рукой, плюнул, и вся их группа направилась в сторону окопов.

– Что ж вы их так распустили? – спросил Орлов смущённых офицеров.

– Вы, ротмистр, не повышайте тон. Здесь другие законы. Мы с ними в атаку ходили, и никто из них не струсил, а многие полегли. Но если солдат месяц сидит в окопе без дела, он сам начинает придумывать себе и дело, и отдых.

– Простите, господа, – извинился Орлов, – но это же Пётр Николаевич. Мне противно, когда грабят мёртвых врагов, но грабить русских офицеров! Да и с каких пор мародёрство – норма в русской армии? Тем более, перед нами лежит ас русской авиации…

– Мы все тут знаем, что это Нестеров. Нам жаль. Очень…

– Это великий Нестеров! – возмутился Орлов, тоже махнул в сердцах рукой, в которой ещё оставался маузер, и пошёл к машине…

За его спиной вокруг великого лётчика уже беспомощно суетились санитары.

Не таким, ох, не таким предполагал увидеть фронт ротмистр по особым поручениям Арсений Андреевич Орлов.

* * *

На обратном пути Арсений почувствовал за собой слежку. Ему показалось, что в разношёрстной и хаотичной толпе на станции его высматривает лощёный коммерсант. На всякий случай ротмистр решил перепровериться. Зашёл в небольшой трактир, примыкавший к вокзалу, заказал у сыпавшего местечковыми еврейскими прибаутками хозяина кофе, отказался от предложенного шёпотом коньяка и сел в углу. Медленно пил водянистый напиток, отвечал на заискивающие улыбки хозяина и его дочери, что прислуживала в прокуренном зале, и поглядывал на дверь. Никто за ним следом не зашёл. Ротмистра это не убедило, и он, поднявшись в тамбур поезда, прошёл два вагона неспешным шагом, вышел из следующего и направился, помахивая портфелем, в здание вокзала. Там снова смотрел на перрон в окно, но и в этот раз никто за ним не последовал. Мысленно поиронизировав над своей профессиональной мнительностью, которая хоть и не бывает лишней, но порой вынуждает самому себе казаться смешным, он прыгнул на ступеньку вагона уже на ходу, навстречу удивлённому проводнику.

В коридоре вагона Арсений увидел у одного из окон того самого коммерсанта. Он пристально смотрел в окно и лишь на мгновение бросил взгляд на опоздавшего офицера. И то не в глаза, как показалось Арсению, а на нагрудный знак Собственного Его Императорского Величества Конвоя, к которому офицер был приписан, хотя обретался в ведомстве Спиридовича, а это уже дворцовая полиция. Орлов, привыкший за границей больше работать в гражданской одежде, про знак этот даже забыл. Самого его поразил абсолютно отстранённый взгляд неожиданного визави. На вид ему было чуть больше сорока, он был статен и одет с иголочки. Арсению бросился в глаза перстень на руке мужчины, бриллиант в котором, наверное, стоил больше, чем квартира ротмистра на Никольской вместе со всем её скарбом. Арсений ещё раз ругнул себя за ту самую профессиональную мнительность. Как можно было принять за банального шпика такого солидного господина.

Действительно, коммерсант был влиятельным человеком, входившим в близкое окружение военного министра Сухомлинова, владевшим несколькими предприятиями и доходными домами в Киеве и Петрограде, имевшим нужные дружеские связи в жандармских управлениях всех прифронтовых округов, которого принимали во всех банковских домах. Звали его Александр Альтшиллер. И если бы Орлов знал, что человек этот является выходцем из империи Габсбургов, то не стал бы ругать себя за чрезмерную осторожность…

Но уставший ротмистр уже через несколько минут дремал на диванчике в купе и никого, кроме Анны, не видел. Впрочем, и не хотел видеть.

* * *

В сентябре, после поражения Австро-Венгрии в Галицийской битве, Германия стала перебрасывать силы под командованием Августа фон Макензена на Ивангород и Варшаву, чтобы ударить во фланг русской армии и выручить союзника. Перед битвой сотни русских солдат стали свидетелями чудесного явления – в ночь на 8 сентября в небе явилась Богородица с Младенцем на руках, указывавшая рукой на запад. Солдаты и офицеры, что сподобились видеть это знамение, упали на колени и стали усердно молиться. А через несколько дней под городом Августовом разыгралось большое сражение, в котором не погиб ни один солдат из тех, что видели в ночном небе Матерь Божию. Свидетелей было столько, что никто даже не подумал усомниться. Святейший Синод всего за полтора года принял решение «запечатлеть помянутое событие явления Божией Матери в памяти последующих поколений русского народа и посему благословить чествование в храмах Божиих и домах верующих икон, изображающих означенное явление Божией Матери русским воинам…».

Так в русских храмах появились списки почитаемой Августовской иконы Божией Матери.

А Россия с осени 1914 года принимала на себя главный удар центральных держав и несла основное бремя войны…

* * *

Зима не приходит в окопы неожиданно, как на городские улицы. С середины ноября она медленно и настырно вымораживает всё, что есть вокруг. Вымораживает так, что солдат начинает понимать, что главная его задача – не уклониться от пули или снарядных осколков, не подняться в атаку или отбить наступление противника, а просто хоть на какое-то время найти тепло. И это касается даже самого неприхотливого в мире русского солдата.

Ни печь в блиндаже, ни даже привычный костёр не являются спасением от всепроникающего холода. Дым из трубы или от костра – хороший ориентир для вражеской артиллерии. И даже если действуют джентльменские соглашения не стрелять по дымам, то никто не может гарантировать, что на другой стороне находятся одни джентльмены или просто у кого-то не сдали нервы. Если в блиндаже всё же есть печь, она становится средоточием жизни, к которому тянутся все свободные от службы, несения боевого дежурства и нарядов. Такая печка – это хотя бы разговор, короткий сон и разогретая еда. И рассредоточенная по окопам пехота и пластуны только и мечтают поскорее сесть к ней поближе. С тоской солдаты смотрят на дымы дальних деревень и завидуют чьему-то далёкому уюту, во всяком случае, пока этот уют не разрушен шальным или прицельным снарядом.

Другое дело – кавалерия. Отогрелись, налетели, помахали, постреляли и поминай как звали. Не надо им вгрызаться в стылую землю. Они и в поле, если уж придётся залечь, упадут за свою же мёртвую или живую лошадь. Хотя последнее маловероятно, особенно у казаков и всадников «дикой дивизии», которые коня ценят как первого боевого друга.

Но как пехота приходит на помощь кавалерии, так и кавалерия приходит на помощь вмерзающей в землю пехоте и артиллерийским батареям.

Зима в Карпатах обманчива. С вечера вроде гладь и тишина, и даже звёзды в небе ярче и теплее, а под утро с горных склонов начинают хлестать ветры, превращаясь в ущельях и горных проходах, за которые бьются люди, в стылую пургу.

Враг перчит её своей шрапнелью, отчего и сам холод становится свинцовым. Вот и сейчас Осетинская пешая бригада, которую мало чем напугаешь, понуро сидела в окопах, ожидая, когда кончится артобстрел, но у австрияков, рвавшихся на Перемышль, снаряды, похоже, не кончались. Великий князь Михаил Александрович, оторвавшись от своего навязчивого опекуна – начальника штаба дивизии полковника Юзефовича, шёл по окопу, что называется, во весь рост. Если хочешь командовать горцами, покажи им презрение к смерти, покажи, что ты вместе с ними. За ним испуганно семенил малорослый штабс-ротмистр – ординарец. Испуган он был не вражеской канонадой, а тем, что, случись что с великим князем, не сносить ему головы от полковника Юзефовича. Впрочем, и тому тоже не сносить, но уже от генерал-лейтенанта Гусейн Хана Нахичеванского, а Хану, в свою очередь, от генерала Николая Иудовича Иванова, ну а последнему от самого императора.

При близких взрывах Михаил даже не склонял голову, и штабс-ротмистр чуть подпрыгивал, дабы показать, что его голова тоже на уровне головы великого князя под градом осколков и комьев земли.

– Ваше Императорское Высочество, побереглись бы, – пытался увещевать он.

Михаил на это отвечал, вполоборота указывая на поднимавшихся во весь рост при его приближении горцев:

– Ротмистр, и как вы себе это представляете? Давайте вперёд, готовьте коня, сам в атаку поведу. Пора остановить эту венскую оперу… Татарский полк со мной и чечены.

– Уфф… – представил себе эту атаку штабс-ротмистр.

* * *

Конная лава «дикой дивизии» с гиканьем устремилась сквозь метель на позиции врага. Взрывы шрапнели косили всадников. Но общая масса лавы неуклонно приближалась к окопам противника и главное – к его батареям. Опоздавшему к атаке полковнику Юзефовичу в бинокль было видно, как некоторые артиллерийские расчёты неприятеля уже бросили свои орудия и убегают. Одно его успокаивало – не деревню берут, значит, не растекутся по улицам за военными трофеями, оставив без опеки великого князя.

Юзефович не сразу заметил, как конь Михаила Александровича упал вместе с наездником. Ротмистр, следовавший рядом, спрыгнул с коня, с ужасом наклонился над великим князем. Тот, похоже, был без сознания.

– Ваше Императорское Высочество! Михаил Александрович!.. – начал почти заклинать офицер.

Горцы же, увидев упавшего с конём командира, бросились не на помощь ему, а сразу же мстить, что означало – пленных в этом бою не будет.

– Ваше Императорское Высочество!

Михаил сначала удивлённо открыл глаза, как всякий человек, который не верит, что в него могут попасть, но быстро пришёл в себя.

– Коня! – крикнул он так, что штабс-ротмистр отпрянул.

– Что – коня? – изумился ординарец.

– Коня убило, давай твоего, атаку надо продолжить.

Встал и тут же схватил коня ротмистра под уздцы. Прыгнул в седло и устремился сквозь пургу вслед за другими всадниками, что уже вовсю мстили несчастной австрийской батарее, офицеры и солдаты которой тысячу раз пожалели, что переполнили своей стрельбой чашу терпения отважных горцев. Они только сейчас поняли, почему эту дивизию называют «дикой».

Юзефович увидел, как ротмистр-ординарец озадаченно смотрит вслед ускакавшему великому князю, а сам подумал о том, какой же рапорт ему придётся составлять, если придётся…

* * *

Но хоть Михаил Александрович был неробкого десятка – хороший наездник, спортсмен и стрелок, все штабные изо всех сил старались не давать ему возможности участвовать в открытом бою и под всяческими предлогами удерживали подальше от передовой. Потому и в петроградских салонах мало верили в подвиги великого князя, которого после нескольких представлений всё же наградили орденом Святого Георгия 4-й степени. Ходатайствовал о награждении генерал Брусилов и, как человек дальновидный, привлёк к этому совет георгиевских кавалеров, которому император отказать не мог. До этого государь отказывал по той простой причине, что награждать родственников считал весьма сомнительным для Дома Романовых делом. А родственники, и без того недовольные Николаем Александровичем, перемывали ему кости в элитных салонах и даже не гнушались одарить какой-нибудь пусть и ложной, но компрометирующей информацией прессу. Природную доброту и христианское терпение императора они принимали за его слабость.

Первоначально во главе этой фронды стоял внук императора Николая Первого и дядя нынешнего – великий князь Николай Михайлович. Недаром его прозвали Филипп Эгалите, в честь герцога Орлеанского, который поддержал Французскую революцию, но свой путь закончил на плахе. Его взгляды и открытая убеждённость в необходимости перехода к парламентской монархии пугали даже его сторонников из «великокняжеской фронды». Он, помимо прочего, предсказывал печальные последствия войны для всех европейских монархий. А так как слыл человеком умным и незаурядным историком, то к нему прислушивались. Его сторонники собирались в петербургском яхт-клубе. Другой такой салон открыла и содержала супруга брата царя Наталья Сергеевна Брасова, которая умело пользовалась своей красотой и любовью общества. Быть в центре внимания, царить в кругу элиты всегда было её мечтой и важнейшей целью в жизни. Зимой 1915 года салон Натальи Сергеевны Брасовой процветал. Публика в нём собиралась весьма разношёрстная: от творческой интеллигенции до князей императорской крови. Чем дальше, тем больше этот салон превращался то ли в стан, то ли в притон оппозиции императору и его семье. На столах там всегда находилось место для либеральных газет, подвыпившие лицедеи карикатурно изображали монарха и его супругу, не называя, конечно, имён, графоманы читали обличительные стихи, а размалёванные певички и куплетисты надрывали горло со сцены. Бывали там и настоящие актёры, и большие голоса России, и тогда весь зал, позабыв о своих идейных расхождениях, погружался в уважительную тишину. Даже шампанское в бокалах, казалось, не смело пениться.

Но в этот вечер таких звёзд в салоне супруги великого князя не случилось. В сторону престарелой певицы, что вяло тянула из-под веера нудный романс о безответной любви, никто и не смотрел. Потому компания трёх сыновей Марии Павловны – Кирилла Владимировича, Андрея Владимировича и Бориса Владимировича, а также великого князя Дмитрия Павловича, князя Феликса Юсупова и Освальда Райнера предавалась неспешной беседе о своём… о судьбах России. Это на людях и для газетчиков они говорили об устройстве госпиталей и снабжении армии, о помощи Красному Кресту или приютах для детей погибших воинов. Между собой они говорили только о своём понимании правильного управления огромной страной под названием Россия. Кстати, присутствие в таких компаниях иностранца, инициативного или штатного шпиона во все времена было просто необходимым атрибутом и практически гарантией качества оппозиционных настроений. А беседа нынче началась с плохого пения…

– Довелось мне когда-то побывать на концерте покойной Вяльцевой. Это, надо вам сказать, и голос, и красота в одном теле. За такую можно стреляться, – поморщился, глядя на певичку, ловелас Борис Владимирович.

Кирилл Владимирович с ухмылкой поинтересовался:

– А тебя не за такую хотели расстрелять?

Великие князья хохотнули. Борис Владимирович вяло отмахнулся, мол, всё давно прошло:

– Не за такую, но тоже ничего. А Вяльцеву жалко, рано ушла. Говорят, муж отдал ей свою кровь – не помогло. И нет ведь покуда такого голоса в России.

Райнер понял, что пора приступать к нужному разговору.

– Россия большая, господа, и красоты, и голосов ещё хватит, если только… – умышленно осёкся он, желая увидеть реакцию своих друзей.

– Что – если, Освальд? – прищурился на друга Феликс.

– Если вы не проиграете войну. Но не только внешнюю. Смею вас заверить, что немцы увеличили финансирование ваших так называемых революционеров. Речь идёт об очень больших суммах. Помимо этого они, да это вы и сами знаете, подарками и просто деньгами давно уже подкупают высоких жандармских чинов.

Дмитрий Павлович невольно напрягся:

– Да они и так на контрабанде жируют! Неплохо бы знать имена этих чинов, Освальд.

Райнер вскинул брови под прямым пробором прилизанных волос:

– Что вам это даст? Но не переживайте – скоро узнаете!.. Думаю, будут громкие дела…

– Ну да… – не дослушав ответа, согласился Дмитрий Павлович. – Наша Аликс обеспечит им алиби по протекции Распутина.

Кирилл Владимирович посмотрел на него с ироничным подозрением, а Феликс Юсупов с ревностью:

– Не можешь простить ей расторгнутую помолвку с Ольгой?

– Да я благодарен ей за это. Ольга предпочла мичмана! Подумать только!.. – ухмыльнулся Дмитрий Павлович.

– И всё же, Ваши Высочества, вам следовало бы подумать о возможных вариантах развития событий. Простите, если, как у вас говорят, я суюсь не в своё дело, со свиным рылом в калашный ряд… – продолжал ползучее наступление Райнер.

Юсупов, расчувствовавшись, накрыл своей ладонью руку английского друга:

– Ну что ты, Освальд, ты наш друг… И… союзник!

– Жаль, что Михаил не смог приехать, – посетовал Кирилл Владимирович.

– Он подвиги совершает, – заметил Борис Владимирович.

– Так мы вроде все воюем… – включился младший и, пожалуй, самый добродушный из трёх братьев – Андрей Владимирович.

Кирилл Владимирович посмотрел на младшего брата с ехидцей:

– Ну, находясь при Генеральном штабе, Андрей, тебе ли говорить. А Миша, говорят, конные атаки лично возглавляет. Во всяком случае один раз точно подтверждён.

Все понимающе улыбнулись. Андрей обиженно замолк, сделал несколько глотков из бокала.

– А я поговорю с Мишей, – загорелся вдруг Дмитрий Павлович, статный и красивый, он вдруг даже возвысился над всеми. – Я поговорю… И помогут нам в этом Ксения и Сандро. Ольге «наша серость» разрешила развод, она теперь его обожает.

«Нашей серостью» великие князья меж собой называли императора.

Андрей Владимирович хмыкнул над своим бокалом:

– Хм… только сейчас пришло на ум, что в слове «обожать» звучит слово «бог»…

Борис Владимирович поправил его:

– Божок…

К столикам князей между тем приближалась элегантной, чуть покачивающейся походкой Наталья Сергеевна Брасова. Кирилл Владимирович, оценивающе глядя на неё, заметил:

– Да вот и Наталья нам поможет…

Дмитрий Павлович бросился к ней навстречу и надолго приложился к её руке, а потом что-то негромко зашептал ей на ухо. Наталье Сергеевне, которая томилась от одиночества и скучала по мужу, судя по всему, внимание Ландыша (как звали красавца-князя в узко-княжеских кругах) нравилось. Нравилось так, что она даже прошептала ему на ухо что-то в ответ.

В это время на подиум вышел вдохновлённый то ли кокаином, то ли алкоголем интеллигент во фраке, которого представили как создателя эпиграмм поэта Вертикольского. Он жеманно поклонился великосветской публике, а кому-то в зале даже помахал рукой:

– Дамы и господа, герои моих эпиграмм безымянны и чисты, яко агнцы, но все их знают, потому что их величины застят высший свет.

По залу прокатился хохоток понимания и одобрения. Воодушевившись, Вертикольский начал задиристым тенором декламировать:

В зале хихикали… Какой-то купчик первой гильдии, случайно попавший в этот зал, даже пьяно хохотнул. Великие князья холодно смотрели на исполнителя. Они были с ним согласны, но, скорее, предпочли бы видеть этого паяца на эшафоте, чем на сцене. А некоторые всё же понимали, что завтра такое могут начать читать и о них. Но в стихе говорилось о ненавистном им тобольском старце и напрямую никто из Дома Романовых не упоминался, впрочем, как и сам старец.

Свобода слова, что тут скажешь? И какой ещё свободы слова надо народу, если со сцены можно нести такую похабщину?

– А как на пророчества этого старца смотрит Елизавета Фёдоровна? – спросил как бы невзначай Райнер у Дмитрия Павловича о его названной матери.

На холодном мраморном лице великого князя, которому он постарался придать подчёркнуто благородное выражение, проступил румянец негодования:

– Она на него не смотрит! Не на кого там смотреть!

– Простите, Ваше Высочество, – поторопился унять юношеский огонь князя англичанин, – простите великодушно, я спросил лишь потому, что он рядится под некое духовное лицо, а Елизавета Фёдоровна всю себя отдаёт Марфо-Мариинской обители и делам благотворительности.

– Да, это правда, – обмяк Дмитрий Павлович. – Но он такое же духовное лицо, как этот Вертикольский – Шаляпин, – он с презрением посмотрел на сцену.

Взгляд этот заметила Наталья Сергеевна и моргнула распорядителю зала: убери стихотворца со сцены. Не прошло и минуты, как унылая певичка снова затянула что-то о неразделённой любви.

* * *

После убийства губернатора Москвы великого князя Сергея Александровича террористом Каляевым его жена и сестра императрицы Елизавета Фёдоровна фактически приняла монашеские обеты и решила отдать свою жизнь служению благотворительности. В память о муже на месте его убиения в Кремле она установила крест, на котором была сделана надпись из Евангелия от Луки: «Отче, отпусти им, не ведают бо, что творят». И люди, ежедневно проходившие мимо, снимали перед ним головные уборы, читали евангельский текст, творили молитву… Крест этот будет порушен 1 мая 1918 года при личном участии Владимира Ильича Ленина…

Красавица-княгиня, в которую в юности был безответно влюблён германский император Вильгельм, решила умереть для этого мира вместе с мужем. Распродав ценности, коллекции искусства, Елизавета, как могла, сузила своё общение со внешним миром и стала вести аскетический образ жизни. Вместо покойного мужа она возглавила Русское Православное Палестинское общество, а также Русское отделение Красного Креста, что позволило ей в короткие сроки в самом начале войны превратить Москву в столицу госпиталей и лазаретов. Имя великой княгини произносили с благодарностью тысячи раненых и увечных, а размаху её трудов поражался сменивший своего шефа на посту губернатора Москвы Джунковский, от которого не всякий мог дождаться похвалы. И, конечно, главным смыслом жизни Елизаветы Фёдоровны стало обустройство Марфо-Мариинской обители, здания для которой она тоже выкупила на собственные средства. Уж к кому-кому, а к ней не прилипали грязные сплетни, и даже самые левые газеты не решались чернить её имя. За это, как водится, могли и в морду дать.

Светская жизнь её вообще не интересовала. И от церковной, после спора об институте диаконис, который она хотела ввести в Русской Православной Церкви и проиграла, несколько отошла. Потому, когда черногорские княжны Милица и Стана привели ко двору тобольского крестьянина Григория Распутина, которому удавалось унимать боль и купировать приступы смертельной болезни наследника, Елизавета отнеслась к нему более чем прохладно. Зато ей не понадобилось менять своё мнение, как черногоркам, Владыке Гермогену и иеромонаху Илиодору, которые испугались то ли честного признания Распутина в том, что он никакой не пророк, а грешный человек, которому Бог дал некий, непонятный самому сибирскому крестьянину дар, либо, что скорее всего, растущего влияния этого мужика на императрицу Александру Фёдоровну. У неё хватало своих забот, и, конечно, ближе и роднее, чем сомнительные целители, ей были монахи Оптиной пустыни. В конце концов, она сама давно уже поняла, что делать добро «сверху», а потом ещё и собирать никчёмную мирскую славу легко и удобно, но не этого требует её душа, потому и решила быть первой среди равных – сестрой милосердия в обители. Просто делала то, чего требовала и от других: показывать стяжание благодати и служение нуждающимся собственным примером.

Духовником Марфо-Мариинской обители стал отец Митрофан, с которым Елизавета познакомилась заочно, через его книгу «Дневник полкового священника». Единственное, чего добилась Елизавета, пользуясь своим положением, – это принятия особого Устава для обители и создания особого облачения для сестёр, эскизы которого создал большой русский художник Михаил Нестеров. Одежды были не чёрные, монашеские, а серые, более подходящие, по мнению Елизаветы Фёдоровны, к медицинскому служению сестёр и помощи страждущим. Когда Синод отказал ей в учреждении специального института диаконис, она восприняла это спокойно. Хотя тому же епископу Гермогену противостояние неканоническому новшеству вышло боком – его отстранили от Святейшего Синода и выслали. Правда, скорее, так отозвались ему публичные выступления против Распутина.

А ещё у Елизаветы Фёдоровны, так или иначе, оставалась забота о племянниках – Марии Павловне и Дмитрии Павловиче, детях Павла Александровича, шестого сына Александра Второго. Когда она удалилась в Марфо-Мариинскую обитель, Дмитрия забрали к себе в Петербург Николай и Александра. Но потом поползли небезосновательные слухи о порочной связи Дмитрия с эпатажным богатейшим князем Феликсом Юсуповым. Елизавета купила Дмитрию особняк в Петербурге, желая защитить своё имя и имя Ландыша, в слухи о котором ей верить не хотелось. Но и в этом особняке рядом с ним тут же объявился Юсупов. И только в феврале 1914 года у неё немного отлегло от сердца: Феликс женился на дочери Сандро и Ксении – прекрасной Ирине Александровне, хотя против этого брака выступили единым фронтом и вдовствующая императрица Мария Фёдоровна, и сам император. Николай Александрович боялся отдавать скандально известному Феликсу прекрасную дочь своей сестры, руки и сердца которой готовы были добиваться все свободные венценосные женихи Европы.

Но свадьба всё же состоялась… потому что так хотела Елизавета Фёдоровна.

* * *

Елизавета Фёдоровна открыла при обители мастерскую по производству протезов, которых так не хватало и в мирное время. Сама вникала во все детали работы, следила за точностью поставок и выполнением подрядов. Рабочие собирали из деталей костыли, протезы для ног, инвалидные коляски и даже пытались делать особые протезы, имитировавшие кисти рук, о чём особенно просили пострадавшие офицеры.

Почти ежедневно она навещала управляющего, которого сама нашла среди инвалидов. У него не было правой руки, но он отличался добродушным характером и талантом организатора. А у многих его подчинённых не было ног, но остались золотые руки. Всё это общество великолепно ладило друг с другом, работало, как и обитель, с раннего утра до позднего вечера.

Собираясь к сестре и племянницам в госпиталь, она уточнила у управляющего:

– Я выезжаю в Петербург. Всё ли отгрузили, что запрашивали из Царскосельского госпиталя?

– Уже сделано, матушка! Всё уже отправили на станцию и погрузили. И я тут посамовольничал… – управляющий опустил глаза. – Да, Елизавета Фёдоровна, питание работников решил обеспечить прямо здесь. Сёстры с этим помогают, – доложил он.

– Это очень правильно, – обрадовалась великая княгиня, – храни вас Бог. Если в чём-то будут затруднения, сразу телеграфируйте мне.

– Слушаюсь…