Читать книгу Романовы. Преданность и предательство - Сергей Козлов - Страница 5

Петроград. Слово прижилось быстро, хотя именно элита и двор его сначала не принимали. На патриотической волне оно укоренилось действительно быстро, но тогда никто не слышал в новом звучании столицы никакого революционного тона. Это новое название располагало к тому, чтобы выводить, выманивать на улицу толпы, или массы (кому как удобнее). И в августовские дни 1914 года по улицам шли маршами и хаотично бродили тысячи людей с патриотическими лозунгами на транспарантах или просто с чем-нибудь тяжёлым в руках, дабы, если встретится что-то хоть отдалённо напоминающее германскую символику, треснуть по ней ото всей русской дури и широкой души. А если встречался на улице серб, то подхватывали его на руки и подбрасывали в подозрительно беспечное и безоблачное небо, радовались и обнимали, тискали и благословляли. И всё это потому, что каждому казалось, что война – это где-то далеко, на страницах газет и журналов, это победоносно и быстро, это как рыцарей на Чудском озере под лёд отправить! А самое главное, мысль о том, что война касается всех и каждого, никак не могла зацепиться ни в индивидуальном, ни массовом сознании, потому как у некоторых ей и цепляться было не за что, другие же буквально через два года так же истошно будут выкрикивать лозунги с противоположным значением, а у третьих хата всегда с краю. И почти никто уже не помнил, что такое «заманный» бег монгольской конницы и каким игом он может закончиться.

Толпа кричала голосами всех сословий:

– Мы пришли к своему царю как к нашему знамени, и мы пойдём за ним во имя победы над немцами!

– Поможем братьям нашим сербам, как деды наши помогали!

– Бей немчуру!

Но уже тогда чувствовалась неуправляемость толпы, прорывавшаяся то тут, то там озлобленность, какая-то мутная ненависть, которая легко могла повернуть в любую сторону. Посольство Германии в Петрограде разгромили и разграбили… Погром продолжался три дня, разорению подверглись магазины и лавки немецких купцов и коммерсантов. И лишь немногие в этом патриотическом угаре угадывали неуправляемую мощь народной стихии и понимали, что завтра она может опрокинуться на тех, кому толпа сейчас кричала «Осанна».

Такие, к примеру, стихи читал в конце июля в салонах громогласный поэт Маяковский:

А князья крови посмеивались над своим венценосным родственником. Всё, что они смогли рассмотреть в переименовании Санкт-Петербурга в Петроград, – это то, что Николай Александрович возомнил себя Петром Великим. Министры шептались в кулуарах, сверяя имя главнокомандующего, с которым будут работать, священники уже молились о даровании победы русскому воинству, а государь, как казалось многим, был занят сущей нелепицей – в июле и августе он занимался русским вариантом «сухого закона». Многие шептались, что именно из-за этого он поменял престарелого премьера Коковцова на совсем дряхлого Горемыкина. Коковцов, как известно, был последовательным противником «сухого закона», поскольку продажа спиртного обеспечивала бюджет огромными средствами. А император почему-то думал о второстепенном: о пьяных на улицах, смертях с перепоя, увечьях на производстве, растущей преступности… И Горемыкин, которому было семьдесят с гаком, ему в этом подобострастно подыгрывал. Потому уже 16 августа вышел указ Совета министров, запрещающий изготовление крепких спиртных напитков и даже креплёного вина.

А толпа, что текла по Невскому, пока и без того была пьяна патриотизмом и привычным для самой себя шапкозакидательством… Мало кто задумывался над тем, что сегодня эта толпа славит царя и Россию, но завтра она же будет крушить всё вокруг.

* * *

Великая княгиня Мария Павловна с едва сдерживаемым раздражением отошла от окна:

– Слышали? Они разгромили германское посольство и даже подожгли его. А полиция сгоняет всех на шествия, на которых орут: «Да здравствует Франция». Союзника боятся потерять. Сазонов щебечет что-то газетам о нравственных целях и ответственности перед Богом… Хочет выглядеть спасителем мира. А «наша серость» переименовал Санкт-Петербург в Петроград – возомнил себя Петром Великим! Теперь вот жаждет своей Полтавы.

Средний её сын Борис Владимирович, круглолицый и, казалось, всегда довольный собой, посмел всё же возразить матери:

– Ну что вы, мама, на его стороне весь народ. Во всяком случае сейчас. Немцы – это не какие-то непонятные японцы. И помнится, французскому послу Палеологу вы говорили другое, даже вспоминали свои славянские корни – от первых славянских правителей Мекленбурга.

Мария Павловна посмотрела на него с горечью и сожалением:

– Я помню, Боря, помню японскую кампанию, когда тебя чуть не расстреляли, помню, как он позволил Куропаткину орать на тебя из-за какой-то никчёмной девицы! И ты помни, Боря, что тебя признали ненормальным. Ненормальным, Борис!

– Я помню, мама, но меня потом вернули на службу и повысили в звании. Получается, Николай меня тогда спас!

– А что они ещё могли? Ты внук Александра Второго! Что они могли против великого князя? Его японская авантюра чуть не лишила меня двух сыновей! Кирилл чуть не утонул, тебя чуть не расстреляли! Нет, ему очень далеко до своего отца-солдафона. Тот хотя бы умел командовать! – процедила надменно Мария Павловна, затем резким движением задёрнула штору, словно так можно было отгородиться от царившего на улице всенародного патриотизма, песен и выкриков, взаимных поздравлений, будто на Пасху, а не при начале войны с одним из самых сильных противников в Европе.

* * *

В императорском кабинете был мир книг и пепельниц. Сегодня дым там стоял стеной. Только что выкурили не по одной папиросе и сам Николай Александрович, и его высокий сухощавый дядя – великий князь Николай Николаевич. Император прохаживался вдоль окон, заложив руки за спину. Как обычно, негромко, но весомо он продолжал свою мысль:

– Министры настояли, и я их поддержал. Тебя любят в армии, думаю, это верное решение. Сейчас ждём вестей из Англии. Палеолог был у меня намедни, Франция надеется на выполнение союзнических обязательств. Я уверил его в нашей поддержке. В Думе ему даже устроили овацию.

Николай Николаевич, который только что стал главнокомандующим русской армией и очень опасался любых мирных инициатив, поскольку надеялся на скорые победы, осторожно спросил:

– А что Вильгельм?

Император остановился:

– Вилли? Когда мы обменивались последними письмами и телеграммами, я уже знал, что ему нужна война. Впрочем, кто этого не знал?

Николай Николаевич ещё более осторожно добавил:

– А Распутин подталкивал к миру с немцами… Дружить с ними звал.

Государь сделал вид, что эти слова никак его не трогают. И это ему удалось:

– Григорий не подталкивал, он предупреждал о последствиях войны. И наши стратеги во многом с ним согласны. Мы многого не успели в перевооружении армии, хотя я полагаю, после Германии мы вторые… Во всяком случае – в небе… Я недавно получил отчёт воздухоплавательного отдела Генерального штаба. Я видел, как удачно переделали «Илью Муромца» в гидроплан. Правда, у нас только четыре таких грузоподъёмных самолёта, они будут доставлять на позиции врага тяжёлые бомбы…

– Когда мне приступать к обязанностям?

Николай Александрович теперь уже с благодарностью посмотрел на родственника:

– Немедленно. Указ уже подписан. Я приеду в Ставку вместе с наследником, как только улажу все дипломатические дела в Петрограде.

Николай Николаевич понимающе кивнул, мысли его были даже не в Генеральном штабе, не в Ставке главнокомандующего, а в поверженных Вене и Берлине, куда он въедет победителем, как Александр Благословенный. Для того чтобы быть полководцем, не обязательно быть императором, скорее, наоборот. Великий князь последние три года ждал этой войны, как счастливого случая. И его люди приложили немало усилий, чтобы имя Николая Николаевича постоянно звучало из уст многих весьма средних министров да, собственно, и самого премьера, которому до Витте или Столыпина было дальше, чем русской армии до Берлина.

* * *

В Царском Селе дышалось легче, чем в Петрограде. Но в Александровском дворце даже при регулярном проветривании случались минуты тягостной духоты. Дворец словно замирал в ожидании каких-то событий, а может, напротив, погружался в безмятежный сон, потому как дворцам неизвестна суета доходных домов. И если Анна Александровна Танеева (по мужу Вырубова, хоть этот брак и оказался неудачным) остро чувствовала это тягостное течение времени, то её помощница Анна Васильева, похоже, в последние дни жила вне времени и пространства. Вот и сейчас она со странным романтическим усердием заклеивала за соседним столом конверты, словно готовилась отправлять их далёкому принцу, а не многочисленным разносословным адресатам фрейлины.

Вырубова отложила бумаги, над которыми работала последние полчаса, и внимательно посмотрела на помощницу. Та не почувствовала её взгляда, что уже было на неё совсем не похоже. Но Анна Александровна только улыбнулась, затем раздвигая негромкими фразами вязкую летнюю тишину, спросила:

– Анна, вы в последнее время немного не в себе. И насколько я заметила, это… – она сделала многозначительную паузу, которая легко зависла в плотной духоте, – из-за него…

– Из-за кого, Анна Александровна? – Васильева от неожиданности буквально уткнулась в конверты.

– Этого статного ротмистра из Конвоя с красивым именем Арсений, – с участием и пониманием улыбнулась Вырубова.

И Васильева не стала юлить:

– Н-но… Понимаете, Анна Александровна, он же потомственный дворянин, за границей, я слышала, служил, а я… Вы правы, я не могу скрывать от вас, он мне нравится. Кажется, я его люблю… Думаю, на моё право любить сословные правила не распространяются.

– Не правила, а скорее, предрассудки, – задумчиво поправила Анна Александровна. – Думаю, что для настоящей любви сословий не существует. И давно уже мало кто на это обращает внимание. Вон, великий князь Михаил Александрович не побоялся гнева ни матери, ни венценосного брата, ни того, что лишается права престолонаследия, и женился на любимой женщине. Тайно. В Вене. В сербской церкви обвенчался…

– Я слышала об этом… – ещё ниже склонила голову Аня. – Но государь был очень зол на него. До сих пор он его не простил…

– Думаю, государь и старший брат, – она отчеканила два этих слова, – давно уже простил его. Будет повод – помирятся. Они любят друг друга, что редко бывает между братьями царской крови. Так что забудь о сословиях. Любовь – это дар Божий. Хотя, – добавила Вырубова с грустью, – меня Господь таким даром пока не наградил. Так что даже не знаю, имею ли право советовать тебе, Аннушка. Я не знаю мужчин…

Васильева посмотрела на Анну Александровну с явным удивлением. Та уловила её невысказанный вопрос:

– Аннушка, надеюсь, ты не придаёшь значения непристойным слухам, которые распускают обо мне подлые люди?

– Что вы, Анна Александровна! Я бы и подумать не смела… – поспешно заверила Аня.

– Я заметила, что те, кто сам по уши в грязи, просто поверить не могут, что есть люди, которые живут не по их законам и правилам. Они очень радуются, когда человек высокого духа оступается или ошибается, тогда всю свою грязь они опрокидывают на упавшего… Знаешь, почему они не верят в святых? Да только потому, что их грязное сознание ни под каким видом не может допустить, что кто-то чист и свят. Даже бесы веруют и трепещут, а такие люди – они и допустить этого не могут. Понимаешь?

– Думаю, что понимаю, – снова смутилась и опустила глаза Васильева.

Вырубова, улыбнувшись такой непосредственности, подошла и положила руки на её плечи:

– Вот что, Аннушка, я узнаю, когда твой Арсений Андреевич свободен от службы и дам тебе выходной. Вам давно пора поговорить. Я хоть ничего и не понимаю в мужчинах, но то, как он на тебя смотрит, не оставляет у меня никаких сомнений в его более чем симпатиях к тебе. Ну? Ты готова?

Васильева смущённо молчала. Вырубова приняла это молчание как знак согласия.

– И, Аня, надо торопиться. Война. Надо торопиться. Можно не успеть за своей порцией счастья. Можно вообще не успеть пожить…

* * *

Говорят, что в Старом саду Екатерининского парка можно увидеть тени прошлого, но в редких случаях можно встретить и любовь. Именно это чувствовал Арсений Орлов, догнав на аллее парка Анну Васильеву.

– Удивительно, что у нас с вами совпал свободный день… – улыбнулся обрадованный офицер.

Анна же по простоте душевной всё ему сразу разъяснила:

– Он не совпал. Просто Анна Александровна… – и только на этих словах поняла, что проговорилась, но отступать было некуда. – Она меня специально отпустила, чтобы я могла поговорить с вами.

– Анна Александровна? Удивительная женщина! Она так предана семье. Настоящий друг. И если она устроила нашу встречу – это добрый знак. Знаете, Анна Сергеевна, я давно хотел с вами поговорить, а теперь вот война, и всякое может случиться…

– Вот и Анна Александровна то же говорит. Только вы зовите меня просто – Анна.

Арсений остановился, на мгновение всё заслонили глаза Сенки, в памяти прозвучало её предсказание, он улыбнулся, потом изобразил на лице напускную серьёзность:

– Тогда вы меня зовите просто Арсений! Хорошо?

– Но… Вы потомственный дворянин…

Арсений почти замахал руками:

– Анна Сергеевна!.. Аня! Что нам до этих глупых условностей?! Отец погиб при Цусиме. Имение у нас, как часто пишут русские писатели, захудалое. Я в детстве каждое лето проводил среди деревенских ребятишек. Да и кому сейчас важны сословия? – Арсений обезоруживающе улыбался.

Анна позволила себе внимательно посмотреть ему в глаза.

– Так вот, а мама моя через девять лет тоже умерла. Так как отец большую часть времени проводил на службе, то вместе с мамой воспитанием моим занимался… – Арсений сделал лицо театрального заговорщика, – никому не скажете?

– Нет, – немного испугалась Анна.

– Меня помогал воспитывать матрос. Да-да… Не удивляйтесь. Макар Иванович его звали. Он денщиком у отца был, но потом получил на флоте увечье и до конца жизни хромал. Списывать на берег его было некуда. Не было там у него никого. Тогда отец оставил его в Питере, отправил к маме. Эскадра, как вы знаете, ушла на Тихий океан. Ему была предложена служба: помощь по дому и присмотр за мной. И он очень многому меня научил. Прежде всего – общаться с простыми людьми и любить их. Я, конечно, мечтал стать военным моряком, как отец, но дядя Макар… Он какой-то прозорливостью народной обладал. Он говорил: «Походка у тебя, Арсений Андреевич, не та, сухопутная у тебя походка». И мать меня умоляла, в тон ему, не ходить на флотскую службу. А когда выучил меня стрелять, и у меня обнаружился к тому, как говорил дядя Макар, дар от Бога, он сказал, что служить мне при высоких чинах. Так оно и вышло…

– Как интересно… – Анна пыталась всё это себе представить.

– Вы, Аня, лучше о себе расскажите, – попросил Арсений.

Анна остановилась:

– Обо мне рассказывать особо нечего. У родителей был магазин. Жили вроде не бедно. Но потом случилось поветрие, оба они заболели. А меня, чтобы я не заразилась, отправили в ближайший монастырь. Отец верил, что колокольный благовест убивает всякую заразу. Можете над этим посмеяться.

Орлов и не думал смеяться.

– Они умерли, – продолжила Анна, – а меня в монастыре заметила и приняла под своё крыло Анна Александровна, которая приезжала туда как простая паломница. Мне шестнадцать уже было. Она в Смольный меня отправила учиться. Попросила, чтобы меня взяли в Мещанское училище при нём. Я два года там проучилась. А теперь вот Анне Александровне помогаю…

– Ну вот, а говорите, что ничего в вашей жизни удивительного. Вон вас как Бог ведёт. И прямо ко мне, – Орлов улыбнулся, вдруг остановился и выпалил:

– Анна Сергеевна, а выходите за меня замуж?

Анна замерла, оторопев:

– Что? Как?.. Вот так? Сразу?!

– Так говорит же Анна Александровна, что война и не знаем, сколько времени осталось. Аня, я… просто чувствую, что мы друг другу предназначены. Поверьте, я от чистого сердца говорю…

Анна опустила глаза, потом встрепенулась, внимательно посмотрела на Арсения:

– Знаете… Я, когда вас в первый раз увидела, то же самое почувствовала.

Арсений подошёл ближе, подставил девушке локоть.

– Вы позволите предложить вам руку? – и когда она взяла его под руку, он добавил. – Впрочем, сердце к ней тоже прилагается…

Арсений и Анна двинулись дальше и не увидели, с какой материнской нежностью смотрит им вслед Анна Вырубова, которая как раз вышла в ту же аллею.

* * *

Николай Александрович по привычке задумчиво стоял у окна в своём кабинете. Как вошла Александра Фёдоровна, он не слышал.

– Я не помешаю, милый?

Император повернулся, появление любимой супруги не избавляло от тяжёлых мыслей, но он постарался улыбнуться:

– Не помешаешь…

– Ники, ты мне так и не сказал, что в письме от нашего друга?

– Я же предлагал тебе его прочитать. Но ты не стала. Значит, знала, что Григорий просил не показывать его тебе. Так и написал: «чтобы Маме не стало худо».

И всё же императрице не хотелось оставаться в неведении, и она нажала на главную клавишу:

– Там что-то дурное? О бэби?

Николай подошёл к ней, взял за руки:

– Нет-нет, там, как я тебе уже говорил, Григорий пророчествует. Впрочем, для меня ничего нового. То, что передают в семье из рук в руки, то, что оставил в записях Мотовилов, то, о чём предупреждал отец Иоанн, – всё одно к одному, дорогая, – тяжело вздохнул и без надежды повторил. – Всё одно к одному.

– Передают – это пророчества Авеля? – Александра чуть склонила голову, чтобы заглянуть в серую глубину его непроницаемых глаз.

– И Авеля тоже…

Он прикрыл глаза, чтобы вернуться к тому, что виделось ему до прихода Александры.

* * *

1801 ГОД

Келья в тюремном подземелье. Гулкий и влажный мрак. Горит лампадка перед ликом Спасителя в углу и свеча на столе. На этом же столе металлическая кружка с водой, листы бумаги, перо и чернильница. У стола – измождённый седой старец в ветхой рясе и скуфейке.

Вдруг засов заскрипел, железная дверь открылась, и на пороге появился Александр Первый в сопровождении двух офицеров…

– Я ждал тебя, государь, – спокойно произнёс монах.

– Здравствуй, Авель.

Авель ответил полупоклоном.

Александр Павлович неспешно осмотрелся, будто пришёл не к узнику, а в гости:

– Знал, что я приду? Хотя – о чём я? Ты же многое видишь наперёд. Точную дату смерти бабки моей, Екатерины Великой, за что она тебя отблагодарила тюремным затвором, и точную дату смерти отца моего Павла…

Монах со светлой улыбкой, что читалась только в его водянистых, уставших от темноты глазах, добавил:

– Так это и ты знал, государь, хоть за день, но знал…

Александр нервно подался вперёд, но сдержался. Он действительно знал о готовившемся покушении на отца…

– Я пришёл освободить тебя, – сказал император.

Авель вздохнул:

– Освободить? Отец ваш, государь, уже освобождал меня, чтобы потом снова отправить в темницу. Освободителем прозовут другого, а тебя прозовут Благословенным.

Александр внимательно посмотрел на старца:

– Благословенным? Может быть, ты и мне скажешь о дне моей смерти? Или побоишься, что и я тебя буду держать в тюрьме?

Теперь Авель улыбнулся широко и радостно, как ребёнок:

– Кроме Бога некого мне бояться. Ты не умрёшь, государь, а уйдёшь по своей воле.

Александр Павлович усмехнулся, покачал головой: мол, выкрутился чернец.

– Хитро придумал.

– Не придумываю ничего. Что вижу, о том и молвлю. Хочешь плохих вестей?.. – испытующе поглядел на царя. – При тебе враг Москву сожжёт…

Александр сначала не понял, но потом весь всколыхнулся:

– В своём ли ты уме?! Кому с Россией совладать?!

– Никому, – спокойно согласился монах, – потому и твоё войско по Европе с победой пойдёт. Но Москву сожгут.

Александр оглянулся на офицеров, те стояли с каменными лицами. Он, обращаясь к ним, бросил:

– О чём слышали, молчать.

Офицеры только вытянулись строже.

Александр подошёл к Авелю, и оба они долго смотрели друг другу в глаза. В этом было какое-то внутреннее признание, а не попытка заглянуть в душу. Может, Александр Павлович и подумал тогда, что такого прорицателя лучше держать при дворе, но и без слов и вопросов знал, что Авель от такой сомнительной для него чести откажется. Император сказал другое:

– Сегодня же тебя освобождаю, получишь жалование…

Авель поклонился:

– Ничего мне не надо, государь, позволь только жить в монастыре, какой сам выберу.

– Как скажешь, отче. Храни тебя Бог.

Александр повернулся было к выходу, но остановился, услышав за спиной тихий голос старца:

– Когда придёт время, назначь главным одноглазого генерала. У отца твоего в Михайловском замке рукопись моя есть, там всё. Всё, что видел. И прошу, государь, не допускай никого ко мне – ни простых людей, ни родовитых, ни родственников своих. Ничего и никому больше не скажу. Тяжело, государь, бремя это Божие… Хочу последние дни в тишине, молитве и покаянии провести.

Александр теперь уже полностью повернулся и сам поклонился Авелю:

– Прости, Авель. От всего нашего рода прошу – прости.

Император ушёл. За его спиной осталась открытая впервые за долгие годы дверь.

* * *

– Ники!.. Милый… С тобой всё в порядке? – Александра, державшая Николая за руку, вернула его в тревожную действительность.

Император какое-то время приходил в себя, потом как-то наигранно браво приобнял Александру:

– Всё хорошо, милая. Всё пока хорошо. Наши войска ведут успешное наступление.

– Николаша уехал такой самоуверенный. Напыщенный. Главнокомандующий…

– Это меня и беспокоит. Самоуверенность. Одно дело воевать с австрийцами и совсем другое – с Германией. Николаша… Думаю, что они меня за глаза тоже как-нибудь называют. Например, серостью или слабаком, сравнивая меня с отцом. Эх, как мне не хватает Петра Аркадьевича!

Александра тут же воспользовалась случаем, чтобы снова завести разговор о возвращении в Петроград друга.

– Григорий просил его не ездить в Киев, но Пётр Аркадьевич не верил ему, даже после того, как он помог его раненой дочери.

Николай Александрович нахмурил лоб при упоминании Столыпина и тем более Распутина.

– Газеты опять напечатали пасквиль на него. Опять ложь на первой странице, а в другом номере дадут неприметное опровержение где-нибудь в подвале, никто его и не увидит. Помнится, он накормил на пароходе солдат за свой счёт, так написали, что напоил, а потом все вместе они горланили песни…

– Неужели нельзя запретить лгать всем этим скверным писакам?! – в такие минуты голос Александры Фёдоровны становился стальным, в речи ярче звучал немецкий акцент, который в обычное время был почти незаметен.

Николай уже не первый раз отвечал на этот вопрос, поэтому только устало вздохнул:

– Можно, Аликс, можно, но ты должна понимать, что будет дальше… Из Европы посыплются обвинения в том, что мы притесняем человеческие свободы.

– Свобода лгать – это такая важная свобода? – вскинула тонкие брови императрица.

Император не ответил. Он часто так уходил от прямых ответов. Именно поэтому многие принимали его молчание за слабость. А он просто не хотел говорить об очевидном.

Александра снова попыталась вернуться к началу разговора:

– Что такого предрёк в письме Григорий?

Николай натянуто улыбнулся:

– Он написал, что мы побываем у него на родине.

Императрица обрадовалась:

– А у нас и повод есть. Помнишь прошение Тобольского епископа Варнавы о прославлении митрополита Иоанна? И что плохого в том, что мы побываем на родине нашего друга? В том же Тобольске, к примеру?

– Не знаю, будет ли в этом что-то хорошее, – усомнился Николай, – а в Тобольске я уже был. Синод поручил Варнаве провести тщательное изучение всего, что связано с Иоанном (Максимовичем). Он ревностно это делает. Торопиться здесь нельзя…

– Как и с Серафимом? – колко упрекнула Александра Фёдоровна, но потом вдруг словно повинилась. – Это я не тебе. Просто мне иногда кажется, что люди высокого священного сана будто боятся чьей-нибудь уже проявленной святости. Признанной самим народом. Верят ли они сами? И… – Александра выдержала значительную паузу, – мне кажется, тебя они боятся и… – снова пауза, – недолюбливают. Во всяком случае, некоторые – это точно.

– Я знаю, – совершенно спокойно отреагировал на тираду жены Николай и снова погрузился в привычное для себя созерцательное молчание.

Александра Фёдоровна уже давно заметила, что в таких случаях развивать какую-то тему разговора было абсолютно бессмысленно. Она прикоснулась губами к его щеке и направилась к дверям.

* * *

В гостиной дома князя Феликса Юсупова сигаретный дым оседал на вычурно роскошной мебели. Одну за другой курил английский однокашник князя по Оксфорду Освальд Райнер, с которым они разделили весьма буйные юношеские годы. Феликс сидел напротив с бокалом вина и нежно смотрел на своего друга, который рассуждал о перспективах войны так буднично, что, казалось, он ведёт речь о банальной семейной ссоре. Подводя итог, Освальд сказал:

– Пока всё складывается как нельзя лучше, – и тоже поднял бокал, приглашая Феликса выпить.

Князь усомнился:

– Да, пока не вернулся этот сумасшедший мужик из Сибири. Ты же знаешь, он усердно ратует за мир с Германией. Интересно, сколько ему заплатили?

С Феликсом Райнер мог быть предельно откровенен, потому говорил прямо:

– Не думаю, что ему заплатили. Просто правильно преподнесли нужную информацию. Он же играет в пророка и из любого слуха или маловажного события, которые ему подают на блюдечке, может легко сочинить то, что нужно заказчику. Кроме того, он сам является щедрым источником информации, которому и платить не надо.

Феликс сжал тонкие губы, размышляя, затем вынуждено признал:

– Но у него есть определённые способности. Он пару раз избавлял меня от мигрени. Это, конечно, не повод почитать его как святого или пророка, но даже вдовствующая императрица Мария Фёдоровна не может повлиять на Ники. Они считают его святым. Святым! Мракобесие, да и только… А он сделал себе имя в свете, да ещё неплохо, как ты говоришь, на этом зарабатывает.

Освальд потушил сигарету и накрыл ладонью руку своего друга:

– Феликс, я думаю, мы не выпустим ситуацию из-под контроля, – он испытующе посмотрел на князя.

– Не имеем права, слишком многое стоит на кону, – согласился Юсупов.

Неизвестно, сколько с трогательной нежностью они смотрели бы друг другу в глаза, но в залу вошла несравненная Ирина Александровна – жена Феликса Феликсовича и племянница императора. Стройная, красивая настолько, что на неё хотелось смотреть и смотреть, она лучилась женственностью, и сравниться с ней в этом могла, пожалуй, только Елена Петровна, жена князя Иоанна Константиновича. Освальд же смотрел на неё с нескрываемой завистью, и непонятно, кому он в этот момент завидовал больше – своему другу Феликсу или самой Ирине Александровне. Но зато он всегда знал, что сказать в таких случаях.

– Ирэн, напомните, Троянская война началась из-за вас? – и долее, чем положено по этикету, продержал протянутую ему руку у своих губ.

– Главное, что нынешняя война началась не из-за меня, – тонко и с глубоким смыслом парировала Ирина. – Я всегда удивляюсь вашей находчивости, Освальд, и не могу понять, кого в вас больше: джентльмена или опытного искусителя?

– Школяра и пройдохи, – вставил ироническое замечание Феликс.

* * *

Григорий Ефимович стоял на палубе парохода «Китай» и смотрел на берег. Со стороны могло показаться, что высокий, немного неопрятный (точнее – относящийся с пренебрежением к своему внешнему виду), седеющий мужчина, напоминающий то ли философа, то ли священника, пытается решить задачу: он проплывает мимо берега или берег мимо него. Речной ветерок играл в его окладистой бороде, бросал на лицо пряди длинных волос, а он не принимал этой жизнерадостной игры, потому что мысли его были далеко отсюда – в Петербурге-Петрограде. Там, куда путь ему был пока заказан.

Пароход «Китай» неспешно вёз его в Тюмень, чтобы потом Распутин-Новых мог перебраться в Ялуторовск к родственникам. На палубе прогуливались, беседовали или предавались, как Григорий, размышлениям дамы и господа, купцы и студенты, мещане и крестьяне, а также пара филёров, которые по заданию шефа жандармов Джунковского следили за Распутиным. Григорий распознал их ещё при посадке в Тобольске, с досадой подумал, что не на то тратит казённые деньги Владимир Фёдорович, коль двух шпиков ему не жалко приставить к покровскому крестьянину. Филёры были смешны своей напускной серьёзностью, а потому неинтересны.

Зато узнаваемый благодаря газетным сплетням Распутин был интересен всем. И те, кто был посмелее, постоянно пытались вывести его на какой-нибудь важный для них разговор. Купцы звали в ресторан, но тоже не шикануть, а со своим умыслом, крестьяне по простоте своей чаще просили помощи, и Распутин почти никогда не отказывал, священники предупредительно сторонились. А в этот раз к нему смело подошла средних лет дама. Красивая и понимающая, что она красива.

– Григорий Ефимович… – почти пропела она.

Распутин даже не повернулся.

– Григорий Ефимович, простите великодушно, но я слышала, что вы во многих бедах помочь можете.

– Мало ли чего люди говорят… – баритон Григория унёс ветер.

Но дама была не только красивой, но и настырной.

– Вас недавно ранили, я читала, смертельно ранили, а вы вот живы… – долила в голос сострадательности, чем вынудила Распутина повернуть голову:

– Время ещё не пришло и только-то…

Дама ухватилась за ниточку:

– Григорий Ефимович, я бы хотела вам открыться, но дело… – она притворно смутилась, – понимаете ли, щепетильное… интимное…

Распутин снова повернулся в сторону реки:

– Сказывай. Не бойся.

– У нас с мужем нет детей. Мы оба, смею сказать, благородные и скромные люди…

Распутин оборвал её:

– Довольно. Ежели б твой муж не растрачивал свою силу на стороне, всё бы у вас было.

– Да как… вы можете?! – вскинула брови дама с возмущением и праведным гневом в зелёных глазах.

Распутин, мимо которого таких «страдалиц» прошла уже не одна рота, отмахнулся:

– Всё, иди. Спроси у него, отчего третьего дня на службе задержался допоздна, а потом тебе больным сказался.

– Откуда вы знаете? – дама всё больше волновалась.

Григорию она была абсолютно неинтересна, но он всё же завершил разговор доброжелательно и мирно:

– Всё, иди, милая, иди. Покаетесь, помолитесь, всё у вас будет, коли ты его простишь.

Дама попятилась, запнулась, чуть не упала… И было непонятно, чего на её лице больше – недоумения, доверия или неверия, или просто это была такая театральная маска, выверенная перед зеркалом, коих в запасе у неё было определённое количество.

Но Распутина в одиночестве не оставили. Теперь к нему подошёл внешне скромный молодой человек, с виду студент, который наблюдал сцену с дамой. Несколько самоуверенно он оценил предыдущую сцену:

– Мелкие люди – мелкие вопросы…

В этот раз Распутин повернулся, окинул студента взглядом:

– Ну а тебе чего, коли ты великий?

– Я будущий ветеринар, – с гордостью сообщил молодой человек.

– Скотину любишь? – спросил Григорий.

– Чего? – испугался студент слова «скотина», которое ему показалось грубым.

– Животину, говорю, любишь… – догадался Распутин.

– Ну… буду лечить… поголовье увеличивать…

– Ага, а разницы между ватрушкой и шаньгой не знаешь, – улыбнулся Григорий Ефимович.

– Чего? – опять не понял студент.

– Спрашивай, чего хотел, – продолжал улыбаться Распутин.

– А я про войну хотел спросить, долго ли будет, Григорий Ефимович?

Распутин снова окинул его взглядом:

– Боишься, что в окопы загремишь? Правильно боишься. А конца покуда не вижу. Да и не будет ей конца… Так, затишье… А потом с новой силой начнётся, хоть её и другой считать будут. Так ведь те же самые биться станут.

Студент оценил ответ скандального старца скептически, наверное, ради этого и шёл к нему:

– Что, прямо так всё и видите? А про то, что ножиком вас пырнут, не видели?

Распутин ухмыльнулся:

– А говоришь, большие вопросы от большого человека… Нет, не видел. К чему Господу такие мелочи показывать, а? Как сам-то думаешь? Каждой букашке её участь показывать? Не велика ли честь? А вот тебя, милый, в солдаты приберут, чтоб вопросов не задавал, но до войны ты не доедешь.

– С чего это не доеду? – студент не на шутку испугался.

Распутин с хитрецой в глазах ответил, как вопрос задал:

– А мне почём знать про такого большого человека? Может, сбежишь, может, война к тому времени приутихнет, а может, и лихоманка тебя по дороге прихватит. Много народу поветрие возьмёт, много… – и снова уставился в сторону берега.

Студент, стараясь держать позу и не ударить лицом в грязь, размеренно процедил:

– Ну-с… поглядим… поглядим…

Распутин же буркнул себе в бороду:

– Кабы слепые видеть могли, а глухие слышать. Христа-то не услышали… Чего уж там…

Он снова посмотрел на проплывавший мимо его сурового и грустного взора берег, и казалось ему, что это проплывает мимо Россия. Такая, какой уже больше никогда не будет. А может, и не казалось, может, это было исконное знание, данное Самим Богом простому сибирскому мужику. Почему именно ему, а не чернецу какому? Так это к Богу вопрос.