Читать книгу Романовы. Преданность и предательство - Сергей Козлов - Страница 4

ИЮНЬ 1914 ГОДА. БЕЛГРАД

Ветер с Дуная и Савы в этот день был сильнее длинного бриза с Адриатики или ароматного ветра с гор. Он пронизывал утренние улицы Белграда и уносил, развеивая, запахи свежевыпеченного хлеба, только что сваренного кофе и нехитрого балканского парфюма, ещё не успевшего впитаться в женскую кожу, голоса дворников, тихие выдохи листвы и цветов, трамвайные перезвоны, а также привычное ощущение белградской умиротворённости и бессобытийности утренних газет в руках посетителей кафан.

Арсений Андреевич Орлов – и в обычной, и в необычной жизни ротмистр ведомства контрразведки полковника Ерандакова, а в данный момент молодой коммивояжёр, одетый соответственно и, стало быть, модно – а это светло-серый костюм, неглубокая плоская светлая шляпа канотье с тёмной лентой, светлые штиблеты и трость – шагнул под летний навес одной из таверн во Врачаре. Окинув нарочито беззаботным взглядом немногочисленных посетителей, отгородивших свои чашки с кофе свежим номером «Политики», он неспешно прошёл к столику, за которым молодой серб со шрамом на лбу в отличие от других обывателей нежно прикладывался к чоканчичу со сливовицей. Впрочем, на Балканах это было так же привычно, как и утренний кофе. Не спрашивая разрешения, Орлов сел напротив.

– Живели, Милан, – поприветствовал он куда-то в сторону, взяв в руки чоканчич, который был для него приготовлен.

– Живели, – кивнул тот, кого назвали Миланом.

Оба выпили, после чего Орлов неспешно достал из кармана серебряный портсигар, раскрыл его и предложил своему товарищу угоститься папиросой. Тот поджал нижнюю губу – русские папиросы на Балканах в диковинку. Взял одну.

– Есть срочные данные. Надо передать немедленно. Не выкури их, – улыбнулся Орлов. – Там шифровка.

– Добро, – ответил Милан и положил папиросу за ухо.

Арсений осмотрелся по сторонам и, всячески подчёркивая свою беззаботность, щёлкнул пальцами официанту – ещё по рюмочке, а потом можно и кофе. Милану он сказал весьма серьёзно, однако сохраняя при этом вид легкомысленного повесы:

– Боюсь, у меня сидят на хвосте. Ещё в Сараево сели. Немчура.

– Немецкая разведка? – озадачился серб.

– Да. Если не выберусь, твоя задача доставить это любой ценой. Важно не опоздать. Правда, после того как я засветился, возможно, обо мне знает не только король Пётр, но и кайзер Вильгельм, – Орлов улыбнулся, будто говорил о той приятной даме за соседним столиком, что подносила к полным коралловым губам тонкую фарфоровую чашечку ароматного кофе.

Официант улыбчиво одарил собеседников новой порцией сливовицы и переставил с подноса на стол кофе и холодную воду в стаканах. Когда он отошёл, Арсений шумно потянул в себя воздух и после долгого выдоха сказал:

– Так хорошо, тепло и свежо, а уже войной пахнет. Большой войной.

Милан поднял свой чоканчич, подмигнул Орлову:

– Не дай Бог! Мы ещё не оправились от предыдущей.

Арсений, выпив залпом, взялся за кофе:

– Хорошо, что мы тогда, два года назад, в Балканскую не впутались. Говорят, Распутин императора отговорил. Великий князь Николай Николаевич очень хотел взять Берлин, у него навязчивая идея повторить поход Александра Благословенного. Думал, как раз через сто лет после предыдущего взятия получится. У нас под Оренбургом даже село Берлин есть. В честь той победы названо.

– Село? Добро име… – Милан с прищуром огляделся, увидел, как за крайний у выхода столик садятся четверо мужчин в тёмных, почти одинаковых костюмах. Бросил взгляд на Орлова:

– Это мне не нравится, надо уходить…

Орлов не выказал и капли тревоги. Только прикрыл веки: мол, понимаю… Потом сделал вид, что засмотрелся на миловидную даму за столиком напротив, а сам смотрел мимо неё на группу новых гостей.

– Аах ты ж… – растянул он свою привычную поговорку на звуки. – Уходи, я с ними разберусь. Сделай то, что нужно.

– Добро, – ответил Милан и, резко поднявшись, двинулся к невысокой оградке заведения.

Один из тех мужчин, что вызвали тревогу Милана, вытащил из кармана маленький маузер, но не успел даже прицелиться, получив пулю из русского нагана Орлова. Впрочем, товарищ его успел выстрелить в Арсения из люгера до того, как получил в лоб встречную пулю. Двое других сидели с побледневшими каменными лицами, не предпринимая никаких попыток ввязаться в перестрелку. Это были начальник немецкой военной разведки полковник Вальтер Николаи и его правая рука Фридрих Гемпп. Арсений сказал им на немецком:

– Я знаю, кто вы. Но в безоружных я не стреляю, – ухмыльнулся. – Отрадно встретить шефа германской разведки и его заместителя в ещё мирном Белграде. А вот вашим людям не повезло…

Он ускорил шаг и не заметил странного человека по фамилии Альтшиллер, что, в свою очередь, видел всех, оставаясь незамеченным. Орлов мельком глянул на свой окровавленный рукав и быстро пошёл, надеясь раствориться в тенистых дворах и переулках Врачара.

* * *

Раненый Орлов скользнул в подъезд, опасаясь, что его преследуют. Он попытался снять пиджак. Ещё увидел, как сорвалась с головы и покатилась шляпа, и, теряя сознание, стал сползать по стене. Рукав пиджака был красным и липким от крови.

Пришёл он в себя на чужой кровати уже под вечер. Закатное солнце терялось за тусклыми стёклами единственного окна в комнате. Он понял, что его рану перевязали, и увидел, что рядом с ним дремлет молодая красивая женщина. Попытался тихо подняться, но она тут же открыла глаза.

– Слава Богу! Ты всю ночь бредил, – сказала девушка по-русски.

– Где я? – он старался осмотреться внимательнее. Не получалось. В комнате царил тихий полумрак. Стоило чуть пошевелиться, как о себе напомнила рана. Девушка смотрела на него насторожённо и внимательно.

– У меня дома. Ты упал в нашем подъезде. Пришлось тебя тащить. Меня зовут Сенка.

– Арсений… – назвал своё настоящее имя Орлов. Произнеся его, он полностью доверился своей очаровательной спасительнице.

Слабость и головокружение мешали ему сосредоточиться, но девушку, в отличие от интерьера комнаты, он видел хорошо. Смуглая, тёмные волосы, стянутые лентой в хвост, глубокий взгляд карих глаз, лёгкая улыбка на губах. Наверное, такая была у прародительницы Евы…

– Красивое имя, – задумчиво сказала Сенка.

– И у тебя. Сенка по-сербски это тень…

– Откуда знаешь? – удивилась девушка.

– Знаю немного сербский, болгарский, английский, немецкий… Вот французский не успел. Греческий учу.

– Тогда я всё правильно поняла. Ты не простой русский.

Орлов снова попытался сесть.

– Мне надо срочно ехать…

– Мёртвый тоже поедешь? – усмехнулась Сенка.

– Поеду. Иначе не успею, – спокойно ответил Арсений.

А Сенка вдруг серьёзно, словно читая его мысли, предрекла:

– Война всё равно будет…

Орлов тяжело вздохнул. Потом посмотрел на неё, уже смирившись:

– А ты откуда русский знаешь?

– Мы учим русский больше, чем вы сербский, – с какой-то общеславянской обидой сказала она. – И… – отвела взгляд, – мой муж учился в Москве.

– Где он? – насторожился Арсений.

– Его убили. Два года назад. Ещё на той войне. Болгары напали неожиданно, но мы всё равно победили. Никто не думал, что славяне будут воевать между собой за османское наследство. Так что теперь я одна.

– Прости. Сочувствую. Мне надо идти… – он снова решился встать, но бессильно осел обратно на подушки.

Иногда обстоятельства надо просто принять – Орлов знал это давно. Со времени смерти отца, а потом и матери. С того времени, когда он терял друзей и ничем не мог им помочь. Нынешние обстоятельства были куда лучше – улыбка и забота Сенки отталкивали все неприятности за стены маленькой уютной квартиры в старом Белграде.

Какое это было утро по счету, Орлов не помнил. Он только старался быстрее набирать силы, и Сенка, как могла, ему в этом помогала. Во всяком случае, кухня маленькой квартирки и частично – ближайшая аптека работали только на русского офицера. Но именно в это утро Орлов проснулся, ощутив вернувшиеся силы, и понял, что здоровой рукой обнимает Сенку. Та безмятежно спала рядом в ночной рубашке. На его руке. Невольно он стал ею любоваться. Но она будто сразу почувствовала его взгляд и открыла глаза.

– Нравится? – спросила Сенка словно не у него, а у противоположной стены.

– Очень, – не стал лукавить Арсений.

– Ты мне тоже очень нравишься, но у тебя будет другая женщина. Твоя суженая.

– Откуда тебе знать? – иронично вскинул брови ротмистр.

– Оттуда, – Сенка глазами указала на потолок, словно этажом выше жил Бог. – Я точно знаю.

– Оттуда… – передразнил Арсений. – Ты – Сенка, меня в детстве звали Сенька, мы – Сеньки… Врут тебе оттуда… Будешь моей тенью? – шутливо предложил он.

– Если только тенью, – наверное, самой себе ответила девушка.

– Такой красивой тени нет ни у кого, – не совсем понял её Арсений.

Сенка молчала, смотрела на него как будто с материнским снисхождением. Орлов тоже долго задумчиво вглядывался в её тёмные, сияющие бархатистым внутренним светом глаза, потом наклонился и поцеловал… Сенка подалась навстречу. Маленькая комнатка во Врачаре отбросила стены, и на неё вылился Млечный путь…

* * *

Вагон покачивало, даже качало на стыках рельсов…

Арсению снилось детство. Макар Иванович, «дядька» Макар, – старый денщик отца, который уже не мог служить на флоте, продолжал служить теперь сыну своего командира. Его окончательно списали на берег как раз накануне отправки балтийской эскадры на Тихий океан в октябре 1904 года, и таким образом капитан второго ранга Андрей Александрович Орлов спас старого моряка от гибели на броненосном крейсере «Адмирал Нахимов» после Цусимского сражения, из которого не вернулся сам. Погибали, как всегда, лучшие. Погибли адмирал Макаров и великий художник-баталист Василий Верещагин, погиб отец четырнадцатилетнего Арсения… Зато спасся великий князь Кирилл Владимирович…

Макару Ивановичу просто некуда было пойти. Он начинал свою службу ещё при Александре Втором, Освободителе, пережил двух императоров, но потерял связь с родными. И тогда Андрей Александрович Орлов попросил его «присмотреть за сыном».

– Я тебя на берегу прошу, – шутил старший Орлов, – будь ему «дядькой».

– Так он же грамотный, чему я его научу? – со слезами благодарности на глазах вопрошал старик.

– Научи его стоять на ногах при любой качке, стрелять научи, – шутливо подмигнул капитан второго ранга, – мужчине это всегда пригодится.

Матрос понял своего командира буквально и потому именно стрельбе стал в первую очередь учить угловатого высокого юношу. Сам он к стрельбе имел талант от природы. А уж качкой старого матроса было не удивить. Причём учил он стрелять и на ходу, а потом к тому же и на шатких поверхностях. Для имитации качки Макар Иванович вместе с деревенскими мужиками устроил ринг на специальных валах, вращение которых создавало эффект качки, так что даже просто устоять на нём было сложно.

Вагон качало… До Петербурга оставались ещё сутки. Ротмистр Орлов отсыпался…

Когда Арсений в первый раз встал на шатающийся во все стороны ринг, он тут же упал и сам не заметил, как повторил приговорку своего «дядьки» Макара «ах ты ж». Последняя заменяла Макару Ивановичу все ругательства, а также несла широкую смысловую нагрузку в зависимости от обстоятельств, и расшифровка её окружающими зависела от тона и высоты голоса, настроения и даже жестикуляции старого моряка. И с этого падения «ах ты ж» прижилась в языке юноши так, как будто он с ней родился.

А вот ободряющее и радостное «ах ты ж» от Макара Ивановича Арсений услышал, когда ему удалось, стоя на этом самом качающемся во все стороны ринге, попасть из нагана в шесть из семи бутылок, выставленных на разной высоте и разном от него расстоянии. В последнюю он промахнулся только потому, что обрадовался и не удержал равновесие.

– Ах ты ж, – радостно шлёпнулся он на доски ринга.

Но качка не пригодилась. Во всяком случае, на воде. После гибели Андрея Александровича мать чуть не на коленях умоляла сына не идти в военные моряки. И что удивительно – Макар Иванович тоже. Потому после кадетского класса пришлось пойти в Павловское военное училище. Любимыми предметами юнкера Орлова были тактика, военная история, иностранные языки (к немецкому и французскому он ещё добирал сербский и болгарский как самоучка) и, как это ни удивительно, Закон Божий. Разумеется, благодаря науке «дядьки» Макара Арсений Орлов был лучшим стрелком и легко осваивал навыки рукопашного боя. Потому и присматривались к будущему молодому офицеру руководители сразу нескольких военных ведомств, где проходили службу друзья отца. В том числе будущий начальник Контрразведывательного отделения Главного управления Генерального штаба Российской империи Василий Андреевич Ерандаков.

Вагон качало… И где-то за окном летел рядом с ним образ Сенки, именно за окном, вплетаясь в унылую красоту русского простора. Она, как и обещала, отпустила Арсения к суженой. Но кто эта суженая? Из детства порой возвращался и тревожил, как первое увлечение, образ Лизы Финкель. В далёкой счастливой жизни, когда отец был жив, а мама не болела, Лиза жила в одном с ним доме в Питере. Её отец владел несколькими магазинами в Петербурге и несколько открыл в Москве, но жить предпочитал в Северной столице. В первый раз они столкнулись в арке двора, куда за Лизой увязались несколько мальчишек, которые её дразнили. У неё были тёмные, цвета спелой вишни глаза, длинные волнистые смоляные волосы, правильный греческий нос и яркие губы. Наверное, мальчишкам она просто нравилась. Почему-то они обзывали её «чудом-юдом» и «колдуньей» или дёргали за волосы. Хранитель порядка – дворник – в тот день приболел, отлёживался в своей каморке, и прогнать мальчишек было некому. И тогда Арсений, не раздумывая, встал между Лизой и мальчишками, и первого, кто решил, что с ним справится, без труда ловко повалил на землю. Остальные вступаться не решились. Лиза стояла чуть поодаль и удивлённо смотрела своими огромными глазами на неожиданно появившегося рыцаря.

– Кто они? – спросил у неё Арсений.

– Они из соседнего дома, – ответила Лиза.

– Почему они тебя дразнят?

– Наверное, потому что я еврейка, – пожала плечами девочка.

– А какая разница? – попросту спросил Арсений. – Ты им просто нравишься, вот они и пристают.

– А тебе? – вдруг спросила Лиза.

Арсений сначала растерялся, опустил взгляд.

– Ну… ты красивая… Я тебя тут часто вижу… Хочешь я буду тебя провожать, чтобы никто не обижал? – предложил он.

– Всегда будешь провожать? – хитро прищурилась соседка.

– Всегда, – по-военному ответил Арсений.

– Хочешь, пойдём в кондитерский магазин? – предложила Лиза. – Возьмём сластей, сколько захотим. Отец меня любит и всё мне разрешает. Это его магазин.

Арсений смутился:

– Вообще-то мне надо на занятия.

– А обещал провожать, – напомнила Лиза.

– Пойдём! – решительно заявил Арсений.

– А у вас, наверное, имение за городом есть? – почему-то спросила Лиза.

– Есть, конечно, – как о само собой разумеющемся ответил Арсений. – Небольшое.

Сколько им тогда было? Около тринадцати.

Вагон качало… В 1905-м качало страну, качало Петербург. Арсений как раз готовился в Павловское училище. А Лиза? Лиза стала стройной высокой девушкой, которую уже не надо было провожать. Или наоборот – как раз теперь её надо было провожать. Теперь мальчишки её не дразнили, а молодые люди с интересом смотрели ей вслед. В то время, как Арсений штудировал учебники, Лиза вдруг стала без объяснений надолго пропадать. На все вопросы Арсения отшучивалась или рассказывала о поездках к родственникам. А потом Арсений узнал, что её арестовали. Мать Арсения сделала предположение, что Лиза связалась с социалистами, но Арсений тогда не придал её словам никакого значения. Он даже попытался найти Лизу, но у него ничего не вышло. А потом на Тихом океане погиб отец, и они с Макаром Ивановичем делали всё, чтобы мама смогла выдержать этот удар.

Лиза появилась неожиданно, как и пропала. Арсений сам открыл дверь и увидел её на площадке.

– Здравствуй, Арсений, – сказала она так, будто они попрощались вчера.

Арсений обнял Лизу, робко поцеловал в щёку.

– Отец меня выкупил, – ответила Лиза на его немой вопрос. – Теперь он хочет уехать в Европу и меня забрать. Поедешь со мной? Ты же обещал меня везде сопровождать.

Вот так, прямо в лоб ошарашила она Арсения.

– Н-но… – Арсений впал в ступор.

– Пойдём ко мне, – пригласила девушка и потянула его за руку, – сейчас папа в Цюрихе. Пойдём.

И Арсений пошёл… Она вела его за руку сначала по лестнице, потом через всю квартиру – прямиком в свою спальню. Там толкнула в кресло: посиди. А сама куда-то выскочила. За чаем или ещё чем-то, решил Арсений. Но когда она вошла, закачалась вся комната. Лиза была в одной ночной сорочке. Арсений хотел отвести глаза, но не мог.

Перед Арсением стояла не робкая девушка, а молодая женщина, решение которой было окончательным и бесповоротным. Более того, она вдруг стала говорить с ним тоном, каким мать разговаривает с сыном. Она вдруг стала старше его. Всё это очень смущало, смущало настолько, что он буквально окаменел в своём кресле. Но волшебница сняла с него заклятие целомудрия первым же поцелуем. Тёмные реки её волос опустились на его лицо и будто заслонили от то ли равнодушно, то ли укоряюще подсматривавшего мира. Арсению в эти мгновения казалось, что Лиза доверяет ему что-то самое дорогое. Именно тогда он понял смысл и вкус слова «нежность»…

У них было только несколько дней, и мать Арсения с тревогой смотрела на буквально летящего через эти дни сына. А потом Лиза снова исчезла. Точнее, уехала к отцу за границу. У него осталась пара магазинов на Невском, и Арсений в свободные минуты заходил туда, чтобы ощутить хоть какое-то присутствие Лизы в своей жизни. Он решил, что обязательно найдёт её после окончания училища, и потому равнодушно смотрел на других девушек, включая тех, с которыми старалась знакомить его мама и среди которых были дочери сослуживцев отца или воспитанницы Смольного института. Нет, среди них не было даже близко такой, что обладала бы силой притяжения Лизы…

Так, может, именно Лиза его суженая? Арсений не знал, что ответ на этот вопрос лежал на столе его шефа полковника Ерандакова.

Вагон качало… В купе заглянул проводник.

– Не желаете газету с сообщением об убийстве австрийского эрцгерцога в Сараево? – предложил он.

– Нет, – ответил Арсений, – я о нём уже знаю…

А когда проводник закрыл дверь, он тихо продолжил:

– Следующая газета будет о начале большой войны…

* * *

28 (15 ст. ст.) ИЮНЯ 1914 ГОДА

ПЕТЕРБУРГ, КАБИНЕТ ПОЛКОВНИКА ЕРАНДАКОВА

Начальник Контрразведывательного отделения Главного управления Генерального штаба Российской империи полковник Василий Андреевич Ерандаков, получив от дежурного офицера папку с утренними донесениями и документами, был более чем озадачен.

– Когда? – не поднимая глаз от бумаг, спросил он.

– Сегодня утром, – ответил офицер.

– Что с ротмистром?

– Вам же доложили, господин полковник. Ранен. Но не смертельно. И… вряд ли в ближайшее время сможет продолжать выполнять задания. Рука, знаете ли…

С улицы стали доноситься голоса разносчиков газет. Мальчишки выкрикивали наперебой:

– Вчера убит австрийский принц!

– Австрийского Франца Фердинанда застрелили в Сараево!

– Австрия выдвинула Сербии ультиматум!

– Убит австрийский принц!

Ерандаков безнадёжно посмотрел в календарь.

– Поздно. Как только вернётся Орлов – сразу его ко мне. Такие люди нужны будут и здесь, и кое-где ещё… – Ерандаков уставился в стол, мысли и даты в голове у него путались, а надо было выстраивать чёткий план действий. – Так, сегодня у нас двадцать восьмое, государь в Ливадии. Надо срочно связаться с начальником Генерального штаба и со Спиридовичем. Получается, немцы специально финансируют сербских националистов, – и словно спохватился. – Ну не стойте же! Срочно! Всё срочно!

Офицер щёлкнул каблуками, кивнул – «слушаюсь» и быстро покинул кабинет. Василий Андреевич проводил его задумчивым взглядом.

– Срочно… срочно… но чувствую, поздно. Эх, Арсений, Арсений… Тут война на пороге… Всё им денег на разведку и контрразведку жалко, больше по карманам распихали…

* * *

Ротмистр Орлов знал, что едет либо за новым заданием, либо за назначением. Но не знал, что буквально несколько дней назад его крёстный – генерал Илья Леонидович Татищев, друг покойного отца, разговаривал с императором, который высоко ценил работу Татищева как дипломата и разведчика в Германии, в представительстве у кузена Вилли, кайзера Вильгельма, особенно в свете попыток предотвращения войны, и оговорился, что ему не хватает людей, которым он мог бы доверять. Государь жаловался, что несколько служб не смогли предотвратить венчание – морганатический брак его брата Михаила, да ещё и где? В империи враждебных Габсбургов! На что Илья Леонидович заметил, что у семи нянек дитя без глазу. Татищев тогда сразу вспомнил о крестнике и предложил его на роль офицера для выполнения особых и даже деликатных поручений.

– Вам нужен, – сказал он императору, – хотя бы один человек на абсолютном доверии. У меня такой есть. Вы его должны помнить по вашей поездке в Германию в 1910 году.

Император нахмурил лоб, но вспомнил быстро.

– Старая крепость… Наследник тогда чуть не упал со стены… Конечно, помню. Мы без охраны ездили, нас даже полиция арестовала за то, что вошли в чужой сад, – улыбнулся государь. – Так теперь-то скажете его настоящее имя?

– Ротмистр Арсений Андреевич Орлов. Отец его погиб при Цусиме. А он после Павловского училища служил в Европе, в основном на Балканах. Удивительно меткий стрелок, и что ещё более удивительно – обучал его стрельбе простой матрос. Я могу за него поручиться, он мой крестник. Недавно в Белграде был ранен.

– Но как нам устроить, чтобы он не выделялся, особенно учитывая те самые деликатные поручения?

– Провести его через контрразведку – через полковника Ерандакова и ввести в Конвой, но лучше в подчинение Александру Ивановичу Спиридовичу. Он, как начальник дворцовой полиции, будет замечательным прикрытием его работы, – изложил свой план Татищев.

– Хорошо, – вдруг быстро согласился государь, который обычно не торопился с важными решениями, – я помню его глаза. Там, на стене замка. Знаете, Илья Леонидович, в них была вера. Я имею в виду веру в справедливость того, что он делает. Это очень важно… Очень… Особенно в наше время.

– Это важно в любое время, – справедливо заметил генерал. – И он сын своего отца…

Татищев был первым, с кем встретился Орлов в Петербурге. Крёстный быстро изложил ему суть предстоящей службы, при этом заметив, что Ерандакову и Спиридовичу он даже виду не должен подать, что уже знает, куда его назначают и с чьей протекции.

– И с Василием Андреевичем, и с Александром Ивановичем у меня прекрасные отношения, но… – начал предупреждать Татищев.

– Я всё понял, Илья Леонидович, – упредил Орлов.

– Ну так дерзай, сынок, и не подведи меня.

– Не подведу.

– Ну вылитый отец, – улыбнулся Татищев, когда Арсений вышел из его кабинета.

* * *

На следующий день ротмистр Орлов вошёл в кабинет начальника контрразведки. Он был свеж и подтянут, но Ерандаков в первую голову озаботился:

– Как рука, Арсений Андреевич?

– Готов продолжать службу! – браво отрапортовал Орлов.

Ерандаков кивнул, пригласил сесть, стал подчёркнуто внимательно перекладывать бумаги на столе, словно тянул время. Ротмистр заметил это, но не подал виду. Терпеливо ждал.

– Да, продолжать службу… – повторил за подчинённым полковник. – Это да… Это надо… Только вот… – Ерандаков явно подбирал нужные слова. – С одной стороны, у нас с полковником Спиридовичем есть приказ государя… Мда… С другой – есть одно препятствие, проблема одна… Женского рода проблема… Мда…

– Это как-то связано со мной? – напрягся ротмистр.

Ерандаков раскрыл папку, достал оттуда несколько листов, положил на другой край стола перед Орловым.

– Вы этой дамой интересовались?

С мутноватой фотографии, приклеенной к бумаге жандармского ведомства, на Орлова смотрела усталая и какая-то чужая Лиза. Он быстро пробежал глазами донесения агентов и филёров со всех концов Европы, Петербурга и Москвы. Особенно его покоробило то, что Лиза обвинялась в поставке в Москву не только политической литературы, но и оружия.

– Не последнее лицо у социал-демократов, – прокомментировал Ерандаков, вопросительно глядя на ротмистра.

– Я хотел на ней жениться, – честно ответил Арсений.

– Мда… – задумался Ерандаков. – Казалось бы, у человека есть всё: достаток, образование, даже вот вы – прекрасный молодой человек. А она лезет в политическую грязь, и что самое неприятное, Арсений Андреевич, – есть данные о её связях с немецкой и австрийской разведками. Поэтому даже встреча с ней может стоить вам карьеры… – Ерандаков нахмурил лоб и добавил, – впрочем, думаю и ей не простят, если узнают, кто её ищет по всему свету.

Орлов опустил голову, он не был уверен, что не будет искать Лизу. Хотя папка Ерандакова и произвела на него гнетущее впечатление.

– Так вы готовы встретиться с полковником Спиридовичем, а затем с государем? – испытующе воззрился на ротмистра Ерандаков.

– Я офицер и не выбираю себе место и время службы, – Орлов даже встал.

– Блестящий ответ, – Ерандаков и не сомневался, – но присядьте, Арсений Андреевич. Есть ещё несколько важных деталей, которые мне нужно до вас довести. Ничего не должен знать полковник разведки Монкевиц…

– Николай Августович? – удивился Орлов.

– Да. И он тоже. Для него вы обычный офицер Конвоя Его Величества и точка.

– Вы ему не доверяете?

– У меня работа – не доверять никому. И у вас тоже. Проще говоря, об этом будут знать только три человека. Помимо меня и вас – ещё Александр Иванович Спиридович. Точка. Вы понимаете, какое доверие вам оказано?

– Да.

– Мне сообщили, что до того, как поехать в Ливадию, чтобы приступить к своим обязанностям, вы попросили два свободных дня. Хотели встретиться с этой девицей?

– Никак нет, Василий Андреевич, – Орлов даже несколько обиделся на начальника. – Я хотел посетить могилу матери, на похороны которой я не мог приехать… И могилу своего воспитателя…

– Простите, – искренне извинился полковник, – я запамятовал. Но всё было проведено как полагается. Ваши друзья по службе всё организовали. Конечно, вам это было необходимо.

Ерандаков действительно был очень смущён, вспомнив о том, что запретил своему подчинённому возвращаться из-за границы даже на похороны матери.

– Я всё понимаю… – прочитал его состояние ротмистр.

– Мда… Так что поезжайте. А уж потом – к Спиридовичу, в Ливадию. Ну и не забывайте меня…

Василий Андреевич встал и дружески протянул руку Арсению, которую тот с благодарностью пожал.

И всё же, вернувшись домой, Арсений поднялся этажом выше, позвонил, потом постучал в массивную дверь Финкелей, но никто не ответил, никто не открыл. Он и сам не знал, чего ждал у этой двери. Он даже не знал, какие слова он сейчас сказал бы Лизе. Арсений стоял у глухих дверей до тех пор, пока ему не показалось, что за его спиной с едва заметной улыбкой появилась Сенка.

* * *

На Орлова начальник дворцовой охраны Александр Иванович Спиридович делал особую ставку. Правильнее сказать, ротмистра приметил сам государь ещё в 1910 году, когда они с семьёй в конце лета отдыхали в небольших немецких городках Фридберге и Наугейме. 23 августа семья на шести моторах отправилась на осмотр развалин древнего замка в Мюнценберге. Император, дети и генерал-адъютант Илья Леонидович Татищев, бывший представителем императора при Вильгельме II, забрались на самую высокую башню, откуда открывался прекрасный вид на окрестности и небольшой городок, прилегающий к её стенам. «Дядьку» цесаревича, матроса Деревенько, с собой не взяли – не хватило места в автомобилях, и потому Алёша был под присмотром только отца и сестёр. Он категорически не захотел, чтобы его брали на руки на лестницах и стенах замка, и сам, проявляя любознательность и даже опасное любопытство, выглядывал вниз с опасной высоты. И когда один из камней на башне под ним колыхнулся, рядом оказался молодой человек, который прибыл сюда по приглашению Татищева и держался от семьи и свиты чуть в стороне. Со словами «ах ты ж» он подхватил цесаревича, который мог соскользнуть вниз, и, улыбнувшись напуганному мальчику, хотел было удалиться, но император пожелал отблагодарить его лично.

– Позвольте выразить вам благодарность, – сказал на немецком Николай Александрович.

– Не стоит, Ваше Величество, – тоже на немецком ответил Арсений Орлов, но с лёгким акцентом, отчего император сразу понял, что перед ним не немец.

– Вы русский? – с улыбкой спросил государь, оглянувшись на Татищева, который помимо представительства при дворе кайзера занимался, разумеется, и вопросами разведки.

– Я серб, – смутился и опустил глаза Орлов.

– Он серб, – подтвердил Татищев таким тоном, что государь понял: лучше не задавать дальнейших вопросов.

– Благодарю вас, – чуть склонил голову Николай Александрович. – Вы всегда можете рассчитывать на мою признательность и поддержку.

Орлов почтительно поклонился и быстро удалился, сопровождаемый лукавым взглядом генерала Татищева.

– Хороший молодой человек. Выправка офицерская, – заметил государь и, казалось бы, должен был раз и навсегда забыть этого молодого человека, однако обладавший феноменальной памятью Николай Александрович никогда и ничего не забывал. Впоследствии он допытал графа Татищева об этом молодом офицере, и Орлов в скором времени получил звание ротмистра. И вот теперь именно по просьбе государя Татищев обратился к Спиридовичу и Ерандакову.

Ерандаков помнил, что Спиридович очень долго не мог простить себе смерть Петра Аркадьевича Столыпина. И Ерандаков понимал, что и контрразведка в тот раз оплошала. Мордахей Богров, стрелявший в премьера в киевском театре, был напрямую связан не только с жандармским ведомством, но и с австрийской и немецкой разведками. Крутился рядом с ним международный авантюрист Александр Альтшиллер, обосновавшийся в Киеве… Его и просмотрели все ведомства.

Неожиданное назначение Орлова Ерандаков и Спиридович восприняли как решение государя, да и ротмистр уже не раз доказал свою преданность, сообразительность, а главное, был далёк от дворцовых интриг и лишён честолюбия. Он был из той редкой породы людей, у которых карьера ладится потому, что они просто любят свою работу и честно её выполняют.

По роду службы Александр Иванович Спиридович пребывал всегда там, где находилась царская семья. Поэтому ротмистра Орлова он встречал в своём небольшом кабинете в Ливадийском дворце, окно которого выходило на Крестовоздвиженскую церковь. После того как ротмистр вошёл и представился, Спиридович выдержал нужную ему паузу, дабы составить впечатление о молодом и многообещающем офицере, который уже успел отличиться по службе.

«Высоковат, – первое, что пришло на ум Спиридовичу, – но не такой громила, как личники Пилипенко и Ящик. Всё-таки дворянская кость. Серые глаза, светло-русый, но безусый (видимо, новая европейская привычка к бритью), ладно сложён, но в чём-то неуклюж. Будто бы стесняется чего-то в себе…»

– Ну что ж, Арсений Андреевич, – сказал он вслух, – вы необходимы в личном Конвое государя. Ваш послужной список и ваши навыки в стрельбе… Сами учились метко стрелять?

– Никак нет, меня учил отставной матрос. Он говорил… что надо уметь стрелять даже при качке… – смущённо улыбнулся Орлов.

Спиридович тоже улыбнулся:

– Это правильно. Признаюсь, я искал людей в Конвой. Но с вами особый случай… Раз вас выбрал сам государь, вы и будете получать задания от самого государя. И, конечно, нам нужны те, кто не только имеет хорошие навыки стрельбы и рукопашного боя, но и… – полковник выдержал паузу, – знает обстановку в некоторых странах, знает, скажем, особенности работы агентов. Тем более сейчас. А вы, как говорится, весьма долго варились в балканском котле. Крепко вас там зацепило?

Орлов машинально, но небрежно глянул на левую руку:

– Пустяки, господин полковник.

– Мы же договорились, Арсений Андреевич… Вы же знаете звание государя – он тоже полковник. Здесь все – по имени-отчеству.

– Виноват, Александр Иванович.

– Рука, может, и пустяки, но целили в сердце… или в голову, – напомнил Спиридович. – Будьте готовы быть представленным государю. Вы раньше встречались?

– Нет, – хотел ответить Арсений, как положено по роду его службы, но ответил другое. – Мимоходом, государь вряд ли помнит.

– Помнит, – убеждённо заметил полковник.

Орлов же помнил, что император и наследник были тогда в Германии в похожих кепках и костюмах. По их виду невозможно было определить, что это государь и наследник, и даже, что они русские, хотя и по самому Орлову тоже. А ещё он отчётливо помнил чуть испуганные пронзительные глаза Алексея Николаевича. Его короткое, но веское «спасибо».

Спиридович ещё раз посмотрел в папку сопроводительных документов, потом вышел из-за стола, подошёл ближе. Доверительно взял ротмистра, ниже которого был на голову, за плечи:

– Ну что ж, принимайте дела, берегите подопечных, и… не посчитайте зазорным учиться у нижних чинов, особенно обратите внимание на Пилипенко и Тимофея Ящика. Идите.

Арсений Орлов вытянулся по стойке смирно, щёлкнув каблуками, сделал красивый разворот, но, когда уже вышел за дверь, поскользнулся на надраенном паркете.

– Ах ты ж… – многосмысленно ругнул он сам себя.

* * *

Император пригласил к себе Орлова в тот же день. Он курил в своём кабинете у открытого окна, когда ротмистр вошёл и вытянулся по стойке смирно.

– Хотите закурить? – предложил Николай Александрович, но ротмистр не посмел согласиться. – Теперь будем говорить на русском, – улыбнулся государь, и в его серых глазах мелькнуло какое-то юношеское озорство. Но только на миг…

– Так точно, – ответил Орлов.

– Присядьте, Арсений Андреевич, – пригласил государь и сам сел в кресло, поближе к пепельнице.

Такого почтения к своей персоне Орлов не ожидал и заметно растерялся.

– Присядьте, не чувствуйте себя стеснённым, – повторил Николай Александрович, – мне нужно с вами очень серьёзно поговорить.

Орлов сел, оставаясь в напряжении.

– Постараюсь без околичностей, – начал император, – хотя, полагаю, Илья Леонидович уже довёл до вас основную суть. Да и Александр Иванович…

Арсений сидел с каменным лицом.

– Вокруг меня не так много людей, которым я мог бы полностью доверять. Вам это может показаться удивительным, но так оно и есть. И меньше всего я могу полагаться даже на, казалось бы, близких мне людей. Даже, – он сделал паузу, – близких по родству. Тем более сейчас, в условиях надвигающейся войны… – государь потушил папиросу в пепельнице, которую держал на колене, какое-то время пребывая в задумчивости. – Вы любите русскую историю?

– Да, Ваше Величество.

– Прекрасно. У меня во время обучения это был любимый предмет. Мне хотелось бы передать эту любовь сыну… – при упоминании наследника по лицу Николая Александровича скользнула тень глубокой грусти. – Н-но… вы знаете о его болезни. И понимаете, что как бы его ни оберегали, случайностей и опасностей избежать почти невозможно. Его оберегают мои «личники» и камер-матросы, сёстры и слуги… Но я был бы рад, если бы рядом с нами появился ещё один человек. И вы, конечно, знаете… – государь снова сделал паузу, – моего деда взорвали бомбой, со смертью отца тоже не всё ясно… Сам я чуть не умер в девятисотом году… Но самое страшное, повторю, что я не могу доверять многим из тех, кто облечён властью и даже принадлежит к роду Романовых. Более того, Арсений Андреевич, многие из них воспользуются любым удобным случаем, чтобы отодвинуть меня от престола… Да… – словно спохватился император, – вы должны понимать, что об этом я не говорил даже с супругой…

– Я понимаю, – позволил себе вставить слово Орлов.

– Да… Так вот… Мне нужен человек, на которого помимо охраны наследника я мог бы возложить личные деликатные поручения, и не только в России. Это если говорить вкратце… Что скажете, Арсений Андреевич?

Орлов снова встал.

– Ваше Величество, это огромное доверие, и оно ко многому обязывает…

– Арсений Андреевич, – перебил эти обязательные слова государь, – вы согласны?

– Да.

– Благодарю вас. И… присядьте…

Орлов опустился на стул. Он вдруг понял, что император смущался своего среднего роста и потому предпочитал беседовать либо находясь на достаточном расстоянии от высокого собеседника, либо сидя.

– Оказавшись в непосредственной близости к высшему свету, – продолжал Николай Александрович, – вы очень скоро ощутите разочарование. Но мне хотелось бы, чтобы вы помнили, что единственным смыслом нашего с вами служения является благо России… У вас есть вопросы, ротмистр?

– Никак нет!

Император внимательно посмотрел на Орлова. Тот всем своим видом старался показать, что задача ему ясна и понятна. Николай Александрович достал из портсигара новую папиросу.

– А теперь расскажите мне о себе. Только учтите, что сопроводительные документы от Ерандакова я читал, – улыбнулся он.

* * *

В июне 1914 года Европа не верила в возможность войны. Даже убийство австрийского эрцгерцога Гаврилой Принципом не казалось европейцам достойным поводом для беспокойства. Атмосфера всеобщего умиротворения царила в щедро прогретом воздухе как на Лазурном берегу, так и где-нибудь на хвойных склонах Баварии. А Балканы представлялись почти такими же далёкими, как Северная Африка. И только Британия, где ещё недавно называли Россию «страной кнута», а старейшие газеты пугали англичан страшными казаками, вдруг переменила тон, заговорила о европейском Петербурге и отправила к русским берегам Балтики свою эскадру. Британию беспокоил растущий военный флот Германии. С политикой «блестящей изоляции» волей-неволей пришлось распрощаться. Но и блистательному английскому контр-адмиралу сэру Дэвиду Битти война не мерещилась даже в страшных снах. Он, как многие, полагал, что всё закончится играми в военные союзы. Но на всякий случай, как уже не раз бывало, предпочитал иметь многочисленную сухопутную армию русских на своей стороне. Линейные крейсеры Британии под его командованием посетили Францию и Россию, демонстрируя дружбу с союзниками. Именно во время этого похода пришло известие об убийстве в Сараево, и по приказу адмиралтейства эскадра из России срочно вернулась в метрополию. И всё же безмятежный июнь не располагал к мыслям об артиллерийских канонадах и удручающих картинах госпиталей.

Впрочем, над русским Крымом стояло такое же беззаботное лето и высокое безоблачное небо. С небом перекликалось ласковое море, передразнивая редкие облачка малыми барашками, если вдруг крепчал бриз. Слово «покой» лениво растекалось по парку Ливадийского дворца, и только дети не желали понимать его созерцательную основательность и безмятежность.

Девятилетний Алёша, наследник русского престола, играл на аллее со своими друзьями – сыном доктора Боткина, сыном «дядьки» Деревенько, племянником камер-матроса Седнёва и сестрой Анастасией в кегли. Они сбивали битами расставленных на позициях более старшей Марией и морским офицером Николаем Деменковым богатырей и рыцарей, истошно кричали при каждом удачном попадании и подначивали друг друга. Старшая сестра Ольга Николаевна сидела на лавочке, держа на коленях толстую тетрадь дневника, и неспешно делала там карандашом какие-то записи. Рядом с ней сидела Татьяна, пытаясь подглядывать, о чём секретничает с бумагой Ольга, а «дядька» Андрей – матрос Деревенько – и сам порой порывался кидать биту или подсказывал ребятам, куда вернее целить, в то время как огромный лейб-казак Тимофей Ящик только довольно подкашливал при удачных попаданиях цесаревича и поминутно снимал папаху, чтобы промокнуть платком лысину. Орлов пока осматривался, прогуливался неподалёку, заложив руки за спину.

– Опять пишешь о нём? Наверное, псевдоним ему придумала? – не выдержала Татьяна.

Ольга закрыла тетрадь, посмотрела на сестру чуть печальными, почти отцовскими глазами:

– Я не хочу об этом говорить, он теперь далеко.

Татьяна улыбнулась ей с такой взрослой иронией, что показалась много старше:

– Надо было соглашаться на предложение Карлуши. Была бы румынской принцессой.

Как ни старалась сдержать чувства Ольга, но не выдержала – при упоминании румынского принца поморщилась:

– Я не хочу уезжать из России, и папа меня понимает.

– А вот с мама ты об этом совсем не говоришь. Почему не заберёшь фото Воронова у Алёши?

– Эта фотокарточка подарена Алёше, а не мне. И о том, что именно мама женила его на Ольге Клейнмихель, ты тоже знаешь.

– Похоже, он не сильно отказывался, – усмехнулась Татьяна.

– Он человек чести. Я желаю ему счастья и буду за него молиться.

– Хорошо Павлу, теперь у него даже две Ольги, – Татьяна не унималась, но потом поняла свою бестактность. – Извини, Оля… Я, наверное, завидую. Ты ведь и стихи ему пишешь, правда?

Ольга хотела что-то ответить, но обеих заставил буквально подскочить резкий крик Алёши. Тот неловко подвернул ногу, когда бежал за битой, и упал на своё злосчастное больное колено. Больше года он хромал после серьёзной травмы, которую обостряла его страшная болезнь.

– Ах ты ж! – бросился к цесаревичу Орлов, но его опередил вездесущий Деревенько и, подхватив наследника на руки, широким шагом направился к крыльцу.

– Опять не углядели… – пробурчал себе под нос Андрей Еремеевич, и было непонятно, кого он при этом имеет в виду.

Боткина уже позвал матрос Седнёв. Евгений Сергеевич сбежал с крыльца навстречу Деревенько и сопровождавшим его, окинул всех несколько раздражённым взглядом. Протянул руки, чтобы взять Алёшу. Деревенько сначала упёрся:

– Я сам.

Но Боткин так глянул на него, что у «дядьки» пропало всякое желание перечить доктору, который к тому же был крупным и физически сильным человеком.

С Алёшей на руках Евгений Сергеевич устремился в спальню, куда уже спешила императрица Александра Фёдоровна, за ней неуклюже семенила на больных ногах Анна Вырубова в сопровождении своей помощницы Анны Васильевой. Боткин осмотрел опухшее и мгновенно посиневшее колено наследника и громко потребовал: «Воды! Холодной воды! Марлю! И мой саквояж!».

Анна Васильева первой ринулась из спальни, налетела на сосредоточенного Орлова, который пытался сделать шаг назад, но наткнулся на заграждавших путь здоровенного лейб-казака Алексея Пилипенко и выглядывавшего из-за его плеча Деревенько.

– Простите, – первой извинилась Анна.

– Это вы меня простите, – бросил на неё взгляд Орлов.

Александра Фёдоровна стала у кровати сына на колени. Было видно, что Алёше больно, но он держится из последних сил, чтобы не заплакать. Почему-то императрица обратилась к нему на английском:

– Бэби, ты опять неосмотрителен, ты не бережёшь себя!

Алёша даже улыбнулся через боль:

– Мама, на русском, на русском, ладно? Я не специально…

Александра Фёдоровна вдруг оживилась.

– Ах… где оно? – она оглянулась на Вырубову, и та подала ей сложенный пополам конверт.

Императрица бережно взяла его обеими руками и сначала прижала к губам, потом сказала Алёше:

– Вот, сейчас мы тебя вылечим. Это письмо от друга. Он сам ранен. Там, в Сибири. Но он написал нам письмо. Евгений Сергеевич, позвольте…

Доктор, пожав плечами, отступил на шаг в сторону, а императрица приложила к колену Алёши конверт. Заметив недоверие на лице доктора, она беззлобно, но твёрдо сказала:

– Вы же знаете, Евгений Сергеевич, он помогал. Он действительно помогал. Вы были тому свидетелем.

Боткин с лёгким поклоном ответил:

– Да, Ваше Величество, но он не всегда может быть рядом.

Алёша не спорил с ними, он просто хотел, чтобы боль отступила, а главное, чтобы колено перестало набухать буквально на глазах.

– Григорий поможет, я верю… – тихо сказал он.

В комнату вернулась Анна Васильева с небольшим тазом воды и марлей.

– Чуть позже… – остановил её Евгений Сергеевич, потом посмотрел на цесаревича. – Вера даёт очень многое, Ваше Императорское Высочество.

– Я знаю, – простодушно ответил Алексей. – Плохо, что опять нельзя будет бегать… Оля, – обратился он вдруг к старшей сестре, – ты мне почитаешь?

– Ну, конечно, мой дорогой, – улыбнулась та в ответ.

– И я, – вызвалась Татьяна.

– И мы! – чуть ли не обиделись Мария и Анастасия.

Императрица осторожно, словно боясь помешать целительному действию, отняла письмо Распутина от колена Алексея. Боткин склонился ниже и увидел, что опухоль значительно уменьшилась. Алёша тоже попытался рассмотреть свою ногу.

– Маменька, уже почти не болит, – сказал он.

Александра Фёдоровна облегчённо вздохнула:

– Ну и слава Богу!

Выдохнули все. Алёша окинул их благодарным взглядом, принимая этот общий выдох как акт всеобщего сострадания.

– Пить хочется… – попросил он.

Из комнаты сразу бросилась за водой Анна Васильева и снова на том же самом месте налетела на Арсения. В этот раз Орлов произнёс своё коронное «ах ты ж», а помощница фрейлины только прыснула над его словами и не соответствующей бравому виду неуклюжестью. Какое-то время они внимательно смотрели друг другу в глаза. Теперь уже без тревоги, как в первый раз.

– Я принесу воды, – убедительно сказала Анна, и ротмистр только послушно кивнул, провожая её взглядом.

На эту короткую сцену никто не обратил внимания, кроме Алёши, ждавшего той самой воды, и романтично-замкнутой Ольги, которая примечала в людях любую, даже самую малую искру чувств.

* * *

В кабинете государя было душно. Принимая доклад Горемыкина, он привычно стоял у окна, заложив руки за спину. Лицо его не выражало никаких чувств, он казался отсутствующим, хотя на самом деле слушал внимательно. Престарелый премьер-министр эту особенность императора знал, поэтому продолжал с должной уверенностью:

– Из доклада Василия Андреевича следует, что немецкие и австрийские агенты развивают обширную деятельность. А английские явно желают столкнуть Россию не только с Австро-Венгрией, но и с Германией…

Император молчал. Тут даже у Ивана Логгиновича несколько сдали нервы. Он оглянулся на стоявших за его спиной Ерандакова и Спиридовича, ища хоть какой-то поддержки. Но собрался духом и снова заговорил:

– Нам необходимо чётко определить нашу позицию, Ваше Величество. Сразу скажу, что я не разделяю никаких идей о возможности быстрой победоносной войны. Жаль, что Владимир Александрович приболел, но у военного министра иное мнение.

Снова оглянулся на Ерандакова, тот, наконец, решился:

– Позвольте, Ваше Величество…

Николай Александрович продолжал смотреть в окно. Негромко ответил:

– Да, Василий Андреевич…

Полковник глубоко вдохнул, словно собирался нырнуть в море:

– Мы располагаем точными сведениями о развёртывании полевых и резервных дивизий, укреплении крепости Бреслау. Полагаю, что после события в Сараево мир и спокойствие мы можем воспринимать только как кажущиеся… При этом вступление в войну может повлечь для России самые неблагоприятные последствия. Англичане и французы привыкли загребать жар нашими руками…

Император, не поворачиваясь, перебил начальника контрразведки и снова обратился к премьер-министру, будто и не слышал ничего:

– Иван Логгинович, что у нас с планом железной дороги на Мурманск? Нужно продолжать строительство. И что с планом подземной дороги в Москве?

Ерандаков и Горемыкин беспомощно переглянулись. Спиридович при этом сохранял каменное лицо.

– Н-но… государь, мы говорим о войне… – попытался было снова вернуться в колею доклада премьер.

– Да-да… я понял, – почти отмахнулся Николай Александрович. – Вы, Иван Логгинович, внимательно следите за Великим Сибирским путём… Надо как можно больше успеть. Как можно больше. Василий Андреевич, а вы продолжайте собирать сведения. Сегодня же приглашу Сухомлинова…

Горемыкин смирился и перешёл на спокойный тон:

– Ваше Величество, Сергей Дмитриевич просил напомнить о просьбе принца Кароля. Насчёт Её Высочества…

Император повернулся к докладчикам. Внимательно осмотрел каждого. Потом вдруг улыбнулся, будто вспомнил что-то смешное:

– Карлуши?

Горемыкин вскинул брови:

– Что, простите?

– Так называют румынского принца великие княжны. Ольга высказала желание остаться в России и служить ей. Я понимаю её… А Мария ещё молода. Насчёт Татьяны есть предварительная договорённость с сербским принцем Александром.

Осторожный и тактичный Иван Логгинович решил проявить настойчивость:

– Так что передать Сазонову, Ваше Величество?

– Пусть пока ничего не отвечает. Главная задача министра иностранных дел сейчас до последнего пытаться предотвратить войну. Вы свободны, господа…

Горемыкин устало кивнул, военные чины откланялись. Дверь за ними закрылась, а император так и продолжал стоять лицом к окну.

Николай Александрович вспомнил, как он и Александра Фёдоровна у этого самого окна заметили, что Ольга влюблена в мичмана «Штандарта» Павла Воронова.

Ольга и мичман разговаривали, гуляя по аллее, а Николай и Александра наблюдали за ними в окно. Император хотел было отойти, но Александра нежно, но твёрдо удержала его за руку.

Они давно заприметили, что Ольга смотрит на Павла Алексеевича не так, как на других офицеров, которые волею службы и судьбы приближены к семье. И хотя Воронов всем своим поведением показывал, что он человек чести, Александра Фёдоровна таким увлечением старшей дочери была явно недовольна. Ещё не так давно, два года назад, именно она встала стеной против сватовства великого князя Дмитрия Павловича к Ольге. Воспитанный при дворе, блестящий офицер, спортсмен, он мог составить Ольге достойную пару. Но Александра Фёдоровна была решительно против. Расстройство помолвки недалёкая придворная молва списала на влияние вездесущего Распутина. В действительности Александра Фёдоровна, имея более чем печальный опыт наследственного заболевания долгожданного сына, опасалась близкородственных браков, ведь Дмитрий Павлович приходился Ольге Николаевне двоюродным дядей. Однако придворным сплетникам проще было в очередной раз приписать всё влиянию Григория и слепой вере императрицы в прозорливость старца. Так Александра Фёдоровна нажила себе новых врагов в Доме Романовых.

Дмитрий Павлович воспитывался бездетными Сергеем Александровичем и Елизаветой Фёдоровной вместе со своей старшей сестрой Марией Павловной. Поэтому или почему-то ещё, но Елизавета с тех пор и слышать ничего не хотела о Распутине. Однако с сестрой её отношения не испортились. Так или иначе, но первое сватовство было отвергнуто. Впрочем, именно это позволило императору не принять во внимание мнение супруги о сватовстве румынского принца и услышать любимую дочь, которой румынский Карлуша, как его звали сёстры, был более чем нелюб. Да и просила Ольга об одном: она хотела остаться в России…

И вот стройный и подтянутый Воронов, любимчик детей, партнёр государя по теннису стал увлечением романтичной, но очень рассудительной Ольги. Николай Александрович ещё не признал официально морганатический брак младшего брата, хотя и простил его сердцем, так что он понимал дочь, которая не хотела подчинять чувства ни придворному этикету, ни рамкам династических браков. И ещё – Николай Александрович верил офицеру яхты «Штандарт» Воронову. Он снова захотел отойти от окна, но Александра его опять удержала.

– Мне кажется, я уже нашла ему невесту, – твёрдо сказала она.

В такие моменты в её речи ярче начинал звучать немецкий акцент.

– Это же невинный разговор, – попытался сменить тему Николай.

– Это невинный разговор дочери императора России, – таким же ледяным тоном уточнила Александра.

– И кого ты определила в невесты этому блистательному офицеру?

– Не менее блистательную Ольгу Клейнмихель, – голос Александры потеплел. Она поняла, что муж её слышит.

Николай глубоко вздохнул, что могло означать: что я тут ещё могу поделать? И теперь уже позволил себе отойти от окна.

* * *

Ольга хорошо помнила те счастливые для неё дни в Ливадии и особенно плавание на яхте «Штандарт». Правильнее сказать, предпочитала только это и вспоминать. Ей было тогда смешно: вокруг бороздят море военные катера и миноносцы, старательно делают вид, что они тут по делам службы, а вовсе не для охраны. Матросы со смехом и прибаутками учат Алёшу играть балалайке, на что Александра Фёдоровна взирает с явным неудовольствием, но не решается вмешаться. Отец в кителе полковника беседует с гостями. Анастасия и Мария играют с Деменковым и Седнёвым в домино. А она вместе с Татьяной донимает расспросами Павла Воронова:

– Ну расскажите, Павел Алексеевич, как вы спасали несчастных итальянцев в Мессине…

Он смущается, очень долго подыскивает кажущиеся ему правильными слова, пытается отнекиваться:

– Да что там рассказывать, Ваше Высочество?

– Ну расскажите, Павел Алексеевич, ведь там было очень страшно! – не унимается Ольга, а Татьяна, хитро поглядывая на сестру, поддерживает:

– Расскажите-расскажите. Великие княжны должны знать о том, как несут службу блистательные русские моряки. И бывает ли им страшно.

Воронов сдаётся:

– Русским морякам не бывает страшно. А вот жителям… Жителям было очень страшно. После подземных толчков поднялась огромная волна. Девятый вал по сравнению с ней – лёгкая качка.

Все наши суда развернуло. Но ничего, выстояли… А потом по приказу государя и командующего эскадрой двинулись в Мессину, где случились самые большие разрушения. Вот там действительно было страшно. Хорошо, что с нами был доктор Бунге, он знал, как правильно помогать пострадавшим, тем, кто выжил. Вдобавок к разрушениям туда пришла другая беда – появилось множество мародёров и грабителей. Один наш офицер с группой матросов даже вступил с ними в рукопашную схватку…

Татьяна не удержалась:

– Победили бандитов?

– Разумеется, Ваше Высочество…

Ольга с намёком на своего героя спросила:

– Их наградили?

– Всех наградили. У меня теперь именной кортик… – сказал Павел Алексеевич и смутился. Получилось, что похвастался.

Ольга с восторгом посмотрела на офицера, а сестра – с улыбкой на неё.

В том совсем недалёком времени было что-то неудержимо светлое, как мечта. Наверное, потому что была надежда. И никто из великосветских язв не шипел за твоей спиной, что ты вздорная, инфантильная девчонка.

Так думала, так помнила Ольга Николаевна Романова, когда ей было девятнадцать лет. Перед самым началом большой войны.

* * *

Николай Александрович сидел за столом над ворохом бумаг и открытых книг. В какой-то только ему одному понятной последовательности он пробегал по служебным докладам и запискам глазами, кое-где делал пометки карандашом, сверял одно с другим, не обращая внимания на покорно ждавшего у двери старика-лакея Чемодурова. Когда в кабинет вошла Александра Фёдоровна, он даже не сразу понял, кто и зачем пришёл, а вот предупредительный Терентий Иванович без лишних слов исчез за той самой дверью, слегка поклонившись императрице.

– Я не помешаю, Ники? – спросила Александра Фёдоровна.

– Нет, дорогая, – не раздумывая, солгал государь.

– Алёша упал, ушиб колено… – она не успела закончить, как император резко встал с мучительным ожиданием на лице, но супруга его остановила. – Уже всё хорошо. Рядом был, как всегда, Евгений Сергеевич и наш друг…

– Друг? – удивился Николай, – но ведь раненый Григорий в Сибири?

– Да, но сегодня утром принесли от него письмо. Я приложила письмо к колену бэби, и опухоль спала буквально на глазах.

Император глубоко и облегчённо вздохнул, подошёл к супруге, обнял, нежно поцеловал в щёку.

– Как там Григорий? – словно извиняясь, спросил он.

– Ты же знаешь, после того как эта сумасшедшая ударила его ножом, я послала к нему лучших врачей, и он пошёл на поправку. Напрасно ты его отослал…

– Надо было прекратить эти мерзкие наветы, Аликс. И помнишь, он говорил, что, если будет убит человеком из народа, то с нашей семьёй и империей всё будет в порядке. Он выжил… – император задумался, по привычке повернувшись к окну, за которым томилось крымское лето.

Александра Фёдоровна даже удивилась:

– Ты жалеешь, что он выжил?

– Нет, что ты, дорогая. Слава Богу, что он выжил. Просто… теперь надо ждать чего-то другого. Я порой вспоминаю предсказания Авеля и… Серафима…

И всё же Александре показалось, что муж не очень-то рад тому, что тобольский старец выжил.

– Возьми. Это письмо тебе, – она протянула императору конверт, на котором было заметно коричневое пятно. – Это его кровь. Наверное, поэтому письмо помогло маленькому…

Николай Александрович покрутил конверт в руках:

– Странно, обычно он пишет тебе.

– Да. Это так. Но сегодня письмо тебе. Я не читала.

Николай вдруг улыбнулся:

– Ты же знаешь, я плохо разбираю его почерк. Прочитай ты, вслух.

Но Александра Фёдоровна отстранилась:

– Тот, кто доставил письмо, сказал, что это письмо лично тебе. Только тебе.

Николай задумчиво взял конверт в руки, посмотрел сквозь него на свет, словно пытался понять, что там внутри. Александра Фёдоровна коротко его поцеловала и вышла из кабинета. Заглянул Чемодуров, но остался за дверью…

* * *

ИЮЛЬ 1914 ГОДА. ЛОНДОН

КАБИНЕТ ШЕФА МИ-6 М ЭНСФИЛДА КАММИНГА

Напротив девственно чистого стола шефа британской разведки разместились Брюс Локхарт (Роберт Гамильтон) – генеральный консул в Москве, и Освальд Райнер – один из лучших агентов, связанный узами дружбы и даже более того с князем Феликсом Юсуповым, знакомством с великими князьями Кириллом, Борисом и Андреем Владимировичами и Дмитрием Павловичем.

– Значит, господа, вы уверены, что Россия точно вступит в войну против Австро-Венгрии после нападения Габсбургов на Сербию? – ещё раз переспросил Камминг.

– Безусловно, – кратко ответил Локхарт.

– Хотя надо учитывать влияние этого сибирского сумасшедшего, Распутина, который имеет огромное влияние и почитателей при дворе, словно он главный жрец, – посчитал нужным добавить Райнер. – Но в данный момент он нейтрализован. Мало того, что ему запрещено появляться в Петербурге, он тяжело ранен.

– В случае его появления в Петербурге он должен быть нейтрализован полностью, – Камминг внимательно посмотрел на подчинённых, – нам не нужна его агитация за мир и прогерманские пророчества.

– Нас заботит другое, – заметил Локхарт.

– Слушаю вас, Роберт, не тяните… – перевёл на него нервный взгляд Камминг.

Какое-то время Локхарт собирался с мыслями, потом заговорил:

– То, что знаем мы, знают и в кабинетах Вильгельма. Русским даже не надо платить за информацию. Они выбалтывают сведения о состоянии войск, возможностях мобилизации… просто так… за рюмкой водки. И делают это самые приближённые к императору люди.

Камминг удовлетворённо откинулся на спинку кресла:

– Что ж. Как раз это нас устраивает. Значит, кайзер знает, что ему грозит война на два фронта. Это, повторяю, нас устраивает. Освальд, не оставляйте ваши наблюдения за этим старцем… И ваша связь с князем Юсуповым, я думаю, вы понимаете, важна для нас. Хорошо, что вас связывают не только дружеские чувства…

Райнер заметно смутился:

– С февраля в наших отношениях есть определённые сложности, связанные с женитьбой Феликса на племяннице русского императора Ирине Александровне. Она прекрасна…

Камминг незаметно ухмыльнулся:

– Так используйте и её. Я думал, у вас будет больше проблем из-за ревности князя Дмитрия Павловича, которого тоже нужно и можно использовать. Мне учить вас элементарным методам нашей работы, Освальд?

Райнер мгновенно напрягся:

– Нет, сэр. Я всё понял.

Камминг, который, было, с наигранным подозрением наклонился в сторону Райнера, снова расслабился и отвалился обратно. Ещё раз посмотрел каждому из собеседников в глаза и, не подводя никакого итога, объявил:

– Более не задерживаю, господа. У меня ещё встреча с премьер-министром…

* * *

ИЮНЬ 1914 ГОДА. ПАРИЖ

Париж всегда безмятежен, но особенно безмятежен накануне любых войн, катастроф и катаклизмов. Он по-другому не может, там по-другому нельзя. У всякого приезжающего туда возникает чувство, что парижане живут в состоянии перманентного праздника жизни, даже если хмурыми идут утром на нелюбимую работу. И подобное состояние заразительно, независимо от того, носителем какого языка и какой культуры является гость европейской столицы. Сегодня бал, а завтра штурм Бастилии, потому сегодня Гранд-Опера, а завтра гранд-война… Почему-то разучившиеся воевать со времён Наполеона французы априори считают себя победителями всех и вся. И Парижу нет никакого дела до того, что сейчас в окно на него смотрит потомок Александра Благословенного, казаки которого сто лет назад пили шампанское на Монмартре.

Впрочем, великий князь Михаил Александрович тоже об этом не задумывался. Да и какой прок размышлять о военных победах предков, когда Париж и так тебе открыт, рядом молодая любимая жена, из-за которой ты, собственно, и обретаешься в Париже, а не в Петербурге или Москве, а также верный друг Джонни – Николай Джонсон.

Потому и не смотрел в окна на беспечных парижан Михаил Александрович, а музицировал в четыре руки с Джонсоном на рояле в гостиной. Они разыгрывали новую песню, которую он сочинил намедни для своей возлюбленной.

Натали слушала её с благодарностью, но с какой-то затаённой грустью в глазах. И когда в соседней комнате заплакал на руках няни маленький Георгий, похоже, даже обрадовалась, что ей не надо выслушивать этот концерт до конца. Улыбнулась, извиняясь, и удалилась в спальню сына.

Михаил и Николай переглянулись: музыка, даже если это вариант серенады, бессильна против женских капризов и тем более инстинкта материнства.

Михаил вспомнил утренний разговор в постели. Он пытался проявить к спящей красавице утреннюю нежность, а она вдруг резко повернулась к нему, будто и не спала, а мучилась всю ночь этим вопросом:

– Наше изгнание когда-нибудь закончится?

Михаил от неожиданности даже отпрянул, с трудом собрался с мыслями, сказал уже не раз повторённое:

– Когда-нибудь, да, брат меня простит, – великий князь подумал и добавил, – Ната, если бы отец был жив, он бы меня… проклял.

Наталья резко сменила гнев на милость, поднялась на локтях, дежурно чмокнула его в небритую щеку:

– Прости, я люблю тебя. Мне всё равно где и как, лишь бы с тобой. Просто иногда становится за тебя обидно…

Михаил обречённо вздохнул. Сел на краю кровати спиной к жене.

– Всё будет хорошо, вот увидишь, Ники полюбит и тебя, и Георгия, – сказал он.

«Ники, может, и полюбит, – подумала Наталья, – но эта Аликс, урождённая принцесса Виктория Алиса Елена Луиза Беатриса Гессен-Дармштадтская… Уффф… И не запомнишь… С русским отчеством куда как проще! Но эта точная, как деталь немецкой машины, Аликс, в душу которой вместо керосина-бензина залили русского огня, не примет она в свой круг какую-то там Наталью Сергеевну, бывшую жену аккомпаниатора в театре, а затем жену поручика в полку кирасир, состоящую теперь в третьем по счёту браке, и уж точно никогда не примет Георгия, имея на руках собственного тяжелобольного сына-наследника. Да удостоит ли она хотя бы разговором?!»

– Всё будет хорошо, – повторил ей шёпотом Михаил.

«Да и твой любимый Ники, – продолжила размышлять Наталья Сергеевна, – он если и примет меня с моим никудышным происхождением, то вряд ли простит два предыдущих расторгнутых церковных брака. Ему же непонятна третья любовь с первого взгляда. Он же такой правильный, показательный христианин. Он император…»

Наталья Сергеевна, ставшая теперь Брасовой, взяв фамилию по названию имения своего третьего мужа, с детства росла избалованной и знавшей себе цену девочкой. Она очень быстро поняла, что красота может приносить весьма значительные дивиденды, а мужчинами можно и нужно владеть и управлять. Мужчины буквально сходили с ума от исходящих от Натальи Сергеевны флюидов, что и произошло мгновенно с Михаилом Александровичем, который увидел жену поручика Вульферта на встрече в полку. И она с первого взгляда тоже испытала взрыв чувств к статному высокому красавцу, а заодно осознала возможность своего нового головокружительного взлёта. Другого такого шанса судьба ей бы не предоставила. А потом был бессмысленный вызов Михаила Александровича на дуэль от Вульферта, их долгий и непростой разговор, в котором великий князь как мужчина мужчине пообещал поручику жениться на Наталье. И женился… Но уже после рождения Георгия. Венчались они тайно в маленькой церкви святого Саввы в Вене, священник которой согласился совершить таинство, а сторож с женой стали восприемниками. Вот только взлёта в высший свет у Натальи Сергеевны не получилось. Не только Романовы её не признали, но и, как ей казалось, секретарь великого князя принял её с подозрением. Хотя Николай Николаевич – добрый Джонни, в отличие от многих, после их венчания остался верен своему другу. Хотелось ли Наталье Сергеевне блистать в высшем свете? Да она просто была уверена, что для того и рождена. Любила ли она Михаила Александровича? Да, любила, но это вовсе не мешало ей устраивать ему истеричные сцены и манипулировать мужем. Он же и дня без неё прожить не мог и всякую разлуку воспринимал как тяжёлое бремя…

Пожалуй, они оба были беззаботно счастливы только в поместье Невборт под Лондоном, где поселились в сентябре 1913 года. Ранее оно принадлежало вице-королю Индии. Огромный дворец 1591 года постройки за три тысячи фунтов стерлингов. И Тата – дочь Натальи от первого брака, а теперь приёмная дочь Михаила сначала пугалась дворецких и лакеев, а потом радостно носилась с маленьким Георгием по просторным залам, с портретов на стенах которых взирали на них родовитые, но незнакомые британцы. Величественные гобелены в анфиладах сопровождали их бег, а они едва успевали огибать подставки с дивными восточными вазами…

А ещё были Австрия, Норвегия и конечно же Франция…

* * *

Завтрак в Париже – это не всегда хруст французской булки. Овсяная каша то ли по-русски, то ли по-английски тоже случается. Особенно, когда надо её есть за компанию с ребёнком, превращая завтрак в игру. И только когда няня увела четырёхлетнего Георгия на первые занятия с кубиками и буквами, Михаил Александрович попросил себе долгожданный кофе.

Отсутствием няни и Георгия снова воспользовалась Натали. Может, настроение у неё такое было сегодня?

– Четыре года мы ждём, когда император разрешит вернуться на родину своему брату, который его любит. А он ведёт себя так, словно ты и не брат ему, – Наталья «перевернула граммофонную пластинку на другую сторону».

Михаил Александрович уже привык к периодичности этих нудных разговоров. В этот раз он пожалел только, что Джонни не завтракает с ними. Джонсон умел обрывать эти разговоры, переведя тему, причём делал это мастерски – так, что Наталья оказывалась в центре внимания со своими красотой и умом. И она легко велась на эту мужскую уловку, потому что это и были два главных её достоинства.

Михаил глотнул кофе. Ответил выверенно и спокойно:

– Он ведёт себя так, как должен вести себя российский император. Потерпи, Натали, тучи над миром сгущаются. Да, он лишил меня всех званий и прочих сословных привилегий, но сражаться за родину он мне не запретит. Вот увидишь, он ещё признает Георгия своим племянником.

Похоже, в этот раз удалось переключить разговор и самому Михаилу. Наталья заметно напряглась.

– Ты думаешь, война всё-таки будет? – она посмотрела в окно, откуда доносились французская песня и посвежевший после ночного дождя дух старых платанов. За окном войной и не пахло.

– Это может показаться странным, но отсюда даже виднее, что война совсем рядом. И это не противоречия между державами ведут к ней, это… – Михаил подбирал слова, покусывая губы… – это какие-то страшные, дьявольские силы, которые всегда остаются в тени, за кулисами, в то время как на авансцене сражаются и умирают миллионы. Ники тоже говорил об этом…

Наталья Сергеевна едва заметно поморщилась при упоминании семейного имени императора и перебила супруга:

– Может быть, тебе стоит написать Марии Фёдоровне? Может быть, она повлияет на старшего сына?

– Она с самого начала на стороне Ники. Если вообще тут есть чья-то сторона. И они оба правы. Прошу тебя, Натали, – Михаил отставил чашку с кофе, подошёл к супруге, встав за спиной, нежно положил ей руки на плечи, – прошу, потерпи немного. Военные предчувствия меня не радуют, но это наш шанс вернуться в Россию. Вот увидишь, и лето не кончится…

Наталья театрально вздохнула, а это она умела делать так, что мужчины всех возрастов и сословий мгновенно забывали обо всём остальном, кроме того, что перед ними красивая женщина, обладающая каким-то колдовским обаянием. Она послушно закрыла своими ладонями руки Михаила. Но, скорее, это был покровительственный жест. Им пора было возвращаться в Лондон.

* * *

НАЧАЛО ИЮЛЯ 1914 ГОДА

РАСПОЛОЖЕНИЕ КРЫМСКОГО ЕЁ ВЕЛИЧЕСТВА КАВАЛЕРИЙСКОГО ПОЛКА

– Вот увидишь, дорогая моя, там будет очень интересно, – убеждала Александра Фёдоровна Анну Вырубову, сидя на заднем сидении «Серебряного призрака», как прозвали выпущенный специально для особых персон «Роллс-Ройс».

– Я знаю, почему государыня любит посещать этот полк, – улыбнулась в ответ Анна Александровна.

Анна Васильева, что сидела на переднем сидении рядом с водителем, зачарованно молчала, погруженная в созерцание крымских красот.

Ну как было не знать любимой подруге и фрейлине, что именно этот полк был удостоен чести встречать и сопровождать невесту цесаревича Николая принцессу Гессен-Дармштадтскую. Теперь полк носит её имя.

– Я даже награждала нескольких отличившихся офицеров и солдат, – совсем как девочка похвасталась Александра Фёдоровна.

Автомобиль остановился у палаточного лагеря. Казаки Конвоя, что сопровождали его, спешились. Браво спрыгнул с коня и Арсений Орлов, подошёл к всезнающему Алексею Пилипенко, который, в отличие от него, бывал здесь уже не раз.

– Надолго мы здесь?

– Ежели как обычно, то до обеда. Учения для государыни делают как в театре. Любо поглядеть.

– Показательные, – подсказал своему огромному напарнику Орлов.

– Ага…

Не успели ещё государыня и фрейлина выйти из машины, как командир полка полковник Дробязгин был уже перед ними и, вскинув к фуражке руку, докладывал:

– Ваше Императорское Величество, Крымский кавалерийский полк имени государыни Александры Фёдоровны проводит плановые показательные учения!

– Вольно, – с дружелюбной улыбкой остановила его Александра Фёдоровна. – Проводите нас, Сергей Аркадьевич, куда-нибудь в тень, чтобы мы могли наблюдать за вашими бравыми гвардейцами.

– Всё уже готово, – полковник указал на скамейку в тени деревьев на краю «ристалища» и позволил себе предложить государыне руку для опоры, которую та приняла, взяв Дробязгина под локоть.

Улыбчивый до поднявшихся на щёки огромных пушистых усов вахмистр принёс холодного лимонада, как только три женщины уселись на скамейку, а за их спинами выстроились Орлов, командир полка и чуть поодаль Пилипенко. Кавалеристы между тем преодолевали препятствия и умело разрубали на скаку тыквы, насаженные на шесты вдоль нескольких скаковых дорожек. Это действительно смотрелось красиво, отчего Дробязгин не удержался и прокомментировал:

– Вряд ли кто-то ещё так сможет, – глядя, как молодой корнет Марков по ходу движения коня рубит налево и направо тыквы, не пропустив ни одной.

Александра Фёдоровна притворно усомнилась, хитро прищурившись:

– Так ли уж?

– Ну, думаю, мало найдётся таких умельцев… – скромно ответил полковник.

Императрица повернула голову к Орлову:

– Арсений Андреевич, сможете?

Орлов встрепенулся, не ожидая такого вопроса. Пожал плечами:

– А зачем, Ваше Величество? У нас другие задачи. Ну, если вы позволите и вас не напугают выстрелы… – достал наган из кобуры. – Вы позволите? – отошёл немного в сторону, чтобы не напугать, не оглушить женщин.

– Интересно… – согласилась на эксперимент Александра Фёдоровна.

– Отзовите гвардейцев, господин полковник, – попросил Орлов.

Когда линия огня освободилась, с приличного расстояния Орлов стал расстреливать тыквы из револьвера, так что они разлетались и падали, пока у него не закончились патроны в барабане. С особым восхищением за этим действием наблюдала Анна Васильева. Закончив, Орлов театрально дунул в дымящийся ствол с хитрой улыбкой: мол, знай наших.

– Вот так, Ваше Величество.

Было понятно, что с такого расстояния из нагана даже просто попасть в тыкву очень сложно.

Дамы зааплодировали. Восхищённая Вырубова воскликнула:

– Браво, Арсений Андреевич. Не зря Спиридович хвастает, что у него служат лучшие люди.

Пилипенко не удержался и пробурчал за их спинами:

– Нехитрое дело – тыквы рубить…

Дробязгин оглянулся на телохранителя:

– А вы, любезный, чем похвастать можете?

– А мы не хвастаем, нам чего хвастать. Мы рубим чего под руку подвернётся, – Пилипенко угрюмо посмотрел на поленницу кругляша рядом с палатками.

Дробязгин перехватил его взгляд:

– Чего под руку подвернётся? Что ж… а ну-ка покажите нам, как рубить надо.

Он кивнул солдатам, и те, быстро сообразив, поставили на стол перед казаком огромный кругляш.

Пилипенко сначала перекрестился, затем вынул из ножен шашку. Увидев необычное оружие, полковник изумился:

– Что за клинок такой огромный?

– Это у них семейная реликвия. От деда ещё к вахмистру перешло. Кылыч турецкий. Под великана кован, – негромко пояснил Орлов.

Казак между тем оглянулся на императрицу: можно? Та одобрительно кивнула. Мгновенно сверкнул в его руках трофейный дедовский кылыч, и полено распалось на две равные части. Но под силой такого удара подломились и ножки стола, так что он рухнул. Пилипенко снова оглянулся, теперь уже виновато: мол, простите, насчёт стола не рассчитал…

– Ну, тут силища какая… Что тут скажешь? – признал мастерство вахмистра Дробязгин.

– А у вас разве таких силачей нет? – подыгрывая Конвою, спросила Александра Фёдоровна.

– Н-ну… даже не знаю… Ваше Величество… – растерялся полковник.

– Вы позволите, Ваше Величество? Обратиться к Сергею Аркадьевичу? – подал голос стоявший неподалёку корнет Марков.

– Да, конечно, – с интересом посмотрела на него государыня.

– Что у вас, корнет? – с осторожным недовольством спросил Дробязгин.

– Штабс-ротмистр Седов мог бы кое-что показать.

Дробязгин недоверчиво согласился:

– Что ж, пригласите его сюда. Насколько я знаю, он у нас больше по части молитвы, о спасении души поговорить…

– Разве это плохо, Сергей Аркадьевич? – возразила императрица.

– Никак нет, Ваше Величество, но в бою… знаете ли…

Седов прискакал буквально через минуту. Спешился в нескольких шагах. Подошёл, низко поклонился императрице, кивнул остальным дамам, козырнул командиру и Орлову. Дробязгин спросил:

– Николай Яковлевич, тут корнет Марков убедил нас, что вы можете показать себя как, простите, рубака. Не соизволите ли порадовать государыню?

Седов звякнул шпорами:

– Сочту за честь. Но… право, я не мастер пеньки рубить, – с улыбкой посмотрел на Пилипенко, – я, скорее, ювелир. Нужен платок.

– Что? – изумился Дробязгин.

Вырубова поняла быстрее и протянула ротмистру платок:

– Вот, пожалуйста…

– Благодарю, Анна Александровна, – с полупоклоном ответил Седов, принимая белый кружевной квадрат. – Сергей Владимирович, не сочтите за труд ассистировать, – обратился он к Маркову, передавая ему платок.

– С удовольствием, – корнет с улыбкой и платком в руках вскочил в седло.

Оба офицера отъехали в сторону. Марков лёгким, почти грациозным движением подбросил расправленную ткань платка вверх. Седов же сделал два молниеносных взмаха саблей, после чего все увидели, что на землю падают уже четыре платка – четыре правильных квадрата белой ткани.

– Ах! – распрощалась с платком Вырубова.

– Уххххх! – не удержался – подивился такой работе Пилипенко, – точно, ювелирная работа. Так я не могу. Жаль, Тимофея с нами нет, он бы, пока они падали, ещё четыре ровные дырочки в них сделал из нагана…

– Благодарю вас, Николай Яковлевич. Удивили, – поблагодарил Седова командир. – Не знал, что у вас такие… ювелирные навыки…

– Позвольте продолжить занятия с нижними чинами? – скромно спросил штабс-ротмистр.

– Да, конечно, продолжайте, Николай Яковлевич, – как-то не по-военному ответил Дробязгин, всё ещё находившийся под впечатлением от увиденного. Потом, чуть склонив голову, обратился к Александре Фёдоровне:

– Ваше Величество, позвольте пригласить вас на скромный офицерский обед в нашем полевом штабе.

Императрица и фрейлина переглянулись.

– Почему нет? – согласилась за всех Александра Фёдоровна.

* * *

ИЮЛЬ 1914 ГОДА

ТЮМЕНЬ. ТЕКУТЬЕВСКАЯ БОЛЬНИЦА

На кровати в отдельной палате лежал раненый Григорий Ефимович Распутин. После удара ножом, который ему нанесла истеричная Хиония Гусева, Распутин некоторое время находился между жизнью и смертью. Так ему отомстил изгнанный из Свято-Духова монастыря иеромонах Илиодор, который от обиды даже с Церковью порвал. Вот он и пел в уши одержимой Хионии о лжепророке Григории и обесчещенных им девицах. Она за них и отомстила, пырнув Распутина ножом. Он ещё успел, защищаясь, огреть её оглоблей, но потом, уже по пути в больницу, потерял сознание. Умирающего Григория повезли в ближний к Покровскому город – Тюмень. И будь он просто крестьянином села Покровского, он, скорее всего, умер бы, но Мама, как ласково и почтительно называл Григорий императрицу, прислала к нему лучших врачей. Григорий выжил, хотя был ещё очень слаб.

Он слушал шелест ветвей в парке за окном, когда к нему подошёл врач с газетой. Молча показал ему первую полосу, где сообщалось об убийстве эрцгерцога Франца Фердинанда и его супруги, об австрийском ультиматуме Сербии, о мобилизации, объявленной в России и Германии. Распутин с гневом в глазах попытался сесть на кровати, но со стоном откинулся назад.

– Что вы! Что вы, Григорий Ефимович! – испугался доктор. – Так нельзя! Мы столько времени вас выхаживали! Столько операций!

Распутин простонал, потом уже чётче сказал:

– Я же предупреждал… Всё, теперь ужо война. Страшная война…

– Будем уповать на волю Божью и славное российское воинство, – пытался выглядеть рассудительным врач.

Распутин метнул на него гневный взгляд:

– Что ты знаешь о воле Божьей?! Нельзя ныне России воевать…

Доктор потупился, не решился прекословить, сказал другое:

– Господин Дэвидсон, журналист, что сопровождал вас, просится проведать. Англичанин…

Распутин снова поднялся на локтях:

– Пошли это господина к английским бесам, которые послали его ко мне! Англичанам только и надо, что втянуть нас в эту войну да обо мне какой пасквиль написать. Нам за них воевать… лучше запиши за мной для телеграфа в Петербург…

Снова обессиленный упал на подушку. Врач взял лист бумаги и карандаш, приготовился записывать, но Распутин впал в беспамятство.

* * *

В предвечернее время, когда солнце будто гасило себя на западной границе неба и моря, в Ливадийском дворце, напротив, жизнь оживлялась. Отступившая жара уплывала вслед за солнцем прелым неторопливым воздухом, растворялась в объятьях нежного бриза.

В такие часы Ольга предпочитала общение с дневником или книгой, а Татьяна писала письма.

Порой Ольга подолгу смотрела на сестру, которая в задумчивости по-детски прикладывала к губам обратный край перьевой авторучки, словно на этом кончике скапливались ускользнувшие мысли. Ольга украдкой улыбалась, без насмешки, с любовью.

– Пишешь Александру? – спросила она.

– Да. Знаешь, в письмах он очень… – подбирая слово, – очень нежный. Верится, что он в меня по-настоящему влюблён.

– А ты? – как можно ненавязчивее подкралась старшая сестра.

– Мне кажется, я тоже… – Татьяна даже нахмурилась, определяя качество влюблённости, точно это было какое-то математическое решение.

– Кажется? – прикусила губу Ольга.

– Он милый. И… папа напоминает, что он православный, это ведь важно? – словно спросила у старшей сестры.

– Да, конечно, это очень важно… – успокоила Ольга.

– Карлуша тоже православный, но вы с папой ему отказали.

Ольга глубоко вздохнула. Уж в который раз сестра поднимала эту тему.

– Я не хочу уезжать, тем более в Румынию. Я вижу себя только в России. Лучше я вообще не выйду замуж.

Татьяна беззлобно и понимающе прояснила, скорее, для самой себя:

– Ты всё никак не можешь забыть Воронова. Я тебя понимаю, Оленька, очень понимаю. Я даже завидую. Тебе Бог послал настоящую любовь.

Ольга смущённо опустила глаза, перевела разговор на другую тему:

– Таня, но ведь и вы с Александром на балу так смотрели друг на друга, а потом так танцевали… Мы все видели эту вашу… увлечённость, – она остереглась произнести слово «любовь».

Татьяна закатила глаза. Потом даже зажмурилась. Да, она помнила этот волнующий танец.

* * *

Январь 1914 года. В зале Зимнего дворца, где проходили малые зимние балы, на званый ужин по поводу сватовства сербского принца к Татьяне собрались, кроме семьи императора, сербский король Пётр с сыном Александром, министр иностранных дел Сазонов, посол Сербии в России Никола Пашич, вдовствующая императрица Мария Фёдоровна, сёстры императора Ксения и Ольга Александровны, великий князь Николай Николаевич с супругой, черногорской принцессой Анастасией, дочь сербского короля Елена с мужем князем Иоанном Константиновичем, премьер-министр России Владимир Николаевич Коковцов… У присутствовавших возникало ощущение, что на сербском здесь говорили даже больше, чем на русском. Особенно много болтали Анастасия и Елена.

Николай Александрович, как и его отец, балов не любил. И традиция эта чем дальше, тем больше уходила в екатерининское прошлое. Но в этот раз случай был особый: договорённость о помолвке сербского принца Александра с великой княжной Татьяной. И оба монарха единой веры с надеждой и нескрываемым удовольствием наблюдали за танцем Александра и Татьяны…

А те никого и ничего не видели. Они и музыку едва ли слышали.

– Вы очаровательны, Ваше Высочество… – чуть склонившись к плечу Татьяны, буквально в её тёмные локоны прошептал Александр.

Татьяна улыбнулась:

– А давайте без титулов, Ваше Высочество?

Александр с улыбкой согласился:

– Давайте. По имени?

– По имени.

И они мгновенно стали ближе, закружились в танце, уже совсем по-другому глядя друг другу в глаза. А Ольга смотрела на них с радостью и лёгкой завистью.

Спустя полгода, во время войны, Александру и Татьяне оставалось только писать друг другу нежные письма. Причём у сербского принца они были искренними и горячими, а у Татьяны Николаевны более сдержанными. Но письма обоих были полны надежд…

* * *

– Девочки! Мы с Машкой приглашаем вас в театр! Алёша тоже будет играть! – прозвенел на всю комнату голос ворвавшейся Анастасии. – Даже Джой будет играть! – сообщила Анастасия о любимом спаниеле Алексея.

Татьяна встрепенулась, посмотрела на Ольгу, которая сделала вид, что погружена в свой дневник. Но обе знали, что отказать Анастасии и Алёше они не могут.

* * *

Император в этот вечер сидел у открытого окна с письмом Распутина в руках. Он был явно озадачен и даже опечален. Лёгкий стук в дверь заставил его встрепенуться, отозваться. Дверь уверенно открылась, и на пороге показался Спиридович, озадаченный, судя по виду, не менее государя.

– Позвольте, Ваше Величество?

– Входите, Александр Иванович.

– Депеша из охранного отделения… От Петра Ксенофонтовича, – пояснил своё появление начальник дворцовой полиции. Его явно коробила просьба начальника Петроградского охранного отделения доложить государю о делах, касающихся Распутина.

Николай с некоторым раздражением, что его отвлекли, спросил:

– Что там?

– Гермоген, Ваше Величество, опять Гермоген. Теперь он предсказывает войну и её печальные последствия для России. С тех пор как его отставили от Синода, он никак не может успокоиться. И проклинает Григория Ефимовича…

Государь ещё больше погрустнел, словно ему донесли о старом споре близких родственников.

– А ведь когда-то сам привёл во дворец Григория, – вспомнил о Гермогене государь. – А потом вот разочаровался, испугался его влияния, хотя при дворе Распутин всегда вёл себя более чем скромно.

Гермоген выступил в печати и в Синоде также и против Елизаветы Фёдоровны, которая предлагала ввести чин диаконис в Русской Православной Церкви. Тут уж император с епископом был согласен.

– Это у них взаимно. Вот что, Александр Иванович, передайте Петру Ксенофонтовичу, пусть Гермогена оставят в покое. Бог ему судья. Он точно не враг России и точно не мой враг. А о войне говорят все. Генерал Брусилов, к примеру. Полагаю, у Петроградского охранного отделения есть дела поважнее, чем следить за епископом. Что-то ещё?

Спиридович был несколько удивлён такой реакцией императора, поэтому продолжил уже без служебного рвения:

– В связи… ну… я попросил без вашего ведома усилить охрану яхты «Штандарт», ввёл дополнительные посты вокруг дворца, намереваюсь также…

Император негромко, но твёрдо перебил его:

– Александр Иванович, я не сомневаюсь: всё, что вы делаете, правильно и необходимо. Впредь можете мне об этом даже не докладывать. И, – Николай несколько задумался, внимательно посмотрел на Спиридовича, – вы должны, наконец, простить себе смерть Петра Аркадьевича. Всего предусмотреть невозможно. Просто невозможно…

Спиридович опустил глаза. Любое упоминание об убийстве Столыпина причиняло ему боль, которую он не мог скрыть.

– Благодарю, Ваше Величество. Разрешите идти?

– Идите, Александр Иванович, Бог в помощь…

14 июля Николай Александрович написал короткое письмо министру иностранных дел Сергею Дмитриевичу Сазонову:

«Сергей Дмитриевич,

Я вас приму завтра в 6 час.

Мне пришла мысль в голову, и чтобы не терять золотого времени, сообщаю её вам. Не попытаться ли нам, сговорившись с Францией и Англией, а затем с Германией и Италией, предложить Австрии передать на рассмотрение Гаагского трибунала спор её с Сербией? Может быть, минута ещё не потеряна до наступления уже неотвратимых событий.

Попробуйте сделать этот шаг сегодня – до доклада, для выигрыша времени. Во мне надежда на мир пока не угасла.

До свидания.

14 июля 1914 г.

Николай».

Надежда в душе русского императора действительно ещё теплилась… Видит Бог, император России не хотел войны.

* * *

Вечером вся семья и свита были на службе в Крестовоздвиженской церкви. В притворе замерли в камень два «атланта» – Пилипенко и Ящик. Алёша в этот раз стоял рядом с явно скучавшим на службе Деревенько, а не с родителями, и часто оглядывался на «личников», которые по огромности своей шумно дышали, и наследнику казалось, что они задуют все свечи на кандилах. Протоиерей Александр, напротив, сегодня был негромок. Но в этой негромкой службе чувствовалась какая-то тревожность. Казалось, именно она выступает капельками пота на высоком лбу священника. И вдруг, когда отец Александр стал произносить: «Победы благоверному императору нашему Николаю Александровичу на сопротивныя даруя», голос его возвысился и буквально заполнил собой всё пространство храма. Находившийся в глубоком молитвенном состоянии император вздрогнул, с интересом посмотрел на духовника, потом чуть наклонился к стоявшей по левую сторону Александре Фёдоровне, и она склонила в ответ голову к нему, потому как была чуть выше.

– Ты тоже это заметила? – прошептал государь.

– Как будто у него предчувствие какое-то… – подтвердила Александра Фёдоровна.

А отец Александр вдруг точно намеренно ошибся и перед Феодоровской иконой Божией Матери, нарушив последование службы, начал читать молитву, чтомую у Казанской Её иконы:

«О Пресвятая Госпоже Владычице Богородице! Со страхом, верою и любовию припадающе пред честною иконою Твоею, молим Тя: не отврати лица Твоего от прибегающих к Тебе. Умоли, милосердая Мати, Сына Твоего и Бога нашего, Господа Иисуса Христа, да сохранит мирно страну нашу, Церковь Свою святую да незыблемо соблюдёт от неверия, ересей и раскола. Не имамы бо иныя помощи, не имамы иныя надежды, разве Тебе, Пречистая Дево…»

«Да сохранит мирно страну нашу» прозвучало с особым надрывом. Это услышал и Алёша. Перестал оглядываться, крутить головой и уже неотрывно смотрел на протоиерея и учителя.

* * *

На выходе из храма Николай Александрович тихо сказал Александре Фёдоровне:

– Надо срочно возвращаться в Петербург, дорогая.

– Это из-за надвигающейся войны, Ники? – догадалась она.

Император не ответил, только грустно посмотрел в алеющее закатное небо.

– Милый, ты прочитал письмо Григория? – спросила государыня.

– Да. Он там пророчествует.

– О войне?

– И о войне тоже… Прости, Аликс, я оставлю тебя, мне нужно побыть одному…

Он не успел отойти далеко. Александра Фёдоровна вдруг спросила его вслед:

– Помнишь, как в этом храме ты давал клятву на верность России?

Николай задумчиво повернулся вполоборота:

– Помню… И служил отец Иоанн… Как же его не хватает! Как нужен его совет… Его провидческий взгляд.

Да, всероссийского батюшки Иоанна Кронштадтского не хватало сейчас всем. Григорий его заменить не мог. Григорий был другой. Впрочем, не хватало и Петра Аркадьевича Столыпина. Ой как не хватало…

Император повернулся и пошёл в сторону моря. Охрана двинулась следом на расстоянии. Александра Фёдоровна едва заметно осенила всех их крестным знамением.

Он остановился у кромки шепчущего моря. Стал, казалось бы, бесцельно смотреть в смурневшую даль. Чуть поодаль тихо стояли Арсений Орлов и Тимофей Ящик. Николай смотрел на сторожевые корабли. Взгляд его был тревожен и созерцателен одновременно. Достал из портсигара папиросу, жестом отказавшись от услуги Арсения Орлова, который ринулся к нему с зажигалкой.

– Слишком много совпадений… Совпадение – неправильное слово. Неточное. Авель, Елена Ивановна Мотовилова, теперь ещё Григорий… – это и не мысли, а поток какой-то смятённый в голове или в душе? – император вспоминал дни прославления Серафима Саровского… Дивеево… 1903-й…

* * *

1903 ГОД

Полноводная людская река из паломников разных сословий медленно текла к монастырю и, казалось, вот-вот выйдет из берегов. Многие падали на колени, чтобы осенить себя крестным знамением, воздеть руки к небу. Остальные смиренно обтекали их со всех сторон. То тут, то там слышалось:

– Батюшка Серафим, помолись за нас грешных!

– Отче Серафиме, не оставь молитвами твоими!

– Пресвятая Владычица…

В этой реке двигалась и царская чета в окружении казачьего конвоя. Так же смиренно и величественно, как и все паломники.

Вдруг порыв ветра вырвал у императрицы зонтик. Она и руками всплеснуть не успела, да и подхватить его не смогла бы, но монахиня из толпы поймала полетевший да покатившийся зонт и бросилась к царице. Казаки мгновенно стали стеной между ней и Александрой. Тимофей Ксенофонтович протянул свою огромную ручищу: мол, я передам зонт владелице. Но Александра Фёдоровна сама вышла из кольца охраны, поклонилась паломнице. И не было в этом жесте никакой деланности или показушности, так что и казаки оторопели, и сам Николай Александрович будто остался на другом острове, отсечённый охраной и толпой, за спиной могучего Пилипенко.

А вокруг императрицы женщины разных сословий и званий стали падать на колени и целовать край её платья, отчего она поначалу смутилась и растерялась.

А они причитали слёзно:

– Матушка ты наша родная…

– Царица-сиротинушка, не даёт тебе Бог сыночка…

– Мы всем миром за тебя молиться будем!

Как знали, с какой просьбой, с какой мольбой идёт она к Серафиму. И тут уж сама государыня прослезилась, упала рядом с паломницами на колени и тоже заплакала, ни от кого не скрываясь.

Николай Александрович до крови закусил губу, чтобы удержать просившиеся слёзы.

Это тогда, а сейчас… А сейчас пусть думают, что морским бризом слезу выбило.

* * *

– Простите, Ваше Величество, срочный телеграф от Сазонова! – голос Арсения Орлова вернул императора на крымский берег.

Он с удивлением посмотрел на погасшую папиросу, отбросил её в сторону, ещё раз взглянул на тёмно-фиолетовую полосу горизонта и направился ко дворцу. Орлов и Ящик ринулись следом. При этом казак бурчал себе в бороду:

– Чует моё сердце, не будет нынче мирного лета. Германец не даст…

Арсений Андреевич кивнул. Потом остановился и сообщил Тимофею:

– Ничего, победа будет за нами. Мой предок когда-то конвоировал провидца Авеля в монастырь. Слышал о таком, Тимофей Ксенофонтович? Он точно предсказал и смерть Екатерины Великой, и смерть Павла Петровича, французов, жгущих Москву, предсказал.

Тимофей Ксенофонтович подивился, покачал головой: нет, не слышал.

– Так вот, он и моему предку предсказал, что его потомки будут брать Берлин, – продолжил Арсений. – И не раз. Так и было. В первый раз в тысяча восемьсот тринадцатом, а сейчас, стало быть, наступает время второго раза.

– Слова вашего провидца да Богу в уши, – угрюмо сказал Ящик. – Война – она беда народная. Хоть какая победная, а беда…

Но Арсений его уже не слышал. Он увидел Анну Сергеевну Васильеву, вышедшую на берег как раз в том месте, где только что стоял император. Невольно он залюбовался тем, как ветер обнимает лёгким платьем её стройную фигуру, ручьями струит вдоль лица и за спиной распущенные волосы. На камне рядом лежали заколки, которые удерживали всю эту тёмно-русую копну в порядке, Анна же, прикрыв глаза, вытягивала руки вдоль бриза – к морю.

– Ваше благородие! Государь уже во дворце… – напомнил и прервал чудное мгновение камер-казак.

* * *

Ночью Арсению приснилась Анна. Она стояла на берегу в светлом лёгком платье, в объятьях солёного ветра, и в голове его звучало слово «суженая», и вовсе не голосом незабываемой Сенки звучало, а просто выстроилось по буквам из миллионов обстоятельств, желаний, взглядов, решений, а главное, из какого-то потустороннего чувства. Сверхъестественного. Хотя могут ли любые чувства считаться естественными? У каждого из них своя метафизика.

И каждый, кто в эту ночь попытался бы высмеять вдруг запылавшее чувство ротмистра Орлова, был бы неминуемо вызван им на дуэль. Только обделённый Божьим даром человек не верит в любовь с первого взгляда, в то, что, встретив определённую женщину, мужчина сразу понимает, что перед ним та, с кем он может составить единое целое. Это интуитивное знание о своём выборе сродни пониманию Божьего предназначения и Его Промысла о человеке. Сродни многим сакральным знаниям, которые действуют и применяются на протяжении всей истории, но рационального объяснения не имеют. Их просто принимают на веру, как принимают аксиому в математике.

Вместе с этим пониманием приходит неодолимое желание как можно скорее слиться с этой половиной, стать единым целым, но в то же время разделить весь этот мир со всеми его радостями и горестями надвое. На двоих. При этом Арсений точно знал, так же интуитивно, подспудно, что у Анны Сергеевны Васильевой в тот момент, когда их взгляды впервые пересеклись в комнате Алёши, возникли точно такие же чувства и желания. Объяснить это было невозможно, да и не нужно.

В этой буре, в этом клубке чувств страсть, возможно, и была движущей силой, но далеко не главной.

Арсений спрашивал себя, что у него осталось к Сенке? И понимал, что осталось именно чувство благодарности к этой удивительной женщине, с которой он готов был находиться рядом, но понимал, что не ощутит того чувства слияния, которое ощущал по отношению к Анне. Его удивляло другое: откуда Сенка могла знать об этом задолго до его встречи с Анной? Какое-то знание от прародительницы Евы или опыт уже столкнувшегося с подобным человека подсказали ей? Хотя, допускал он, и утрата любимого человека могла запустить в её сознании некие внутренние процессы, да просто «промыть» её взгляд, сделать его незамутнённым привязанностями и самообманом.

Но была ещё и Лиза! Хрупкая девочка из детства, с которой он вместе читал книги, слонялся по мистическим улицам и закуткам петербургских дворов, искал клады, набивал карманы сластями в магазине её отца… В конце концов, даже первый поцелуй был с ней. И ещё несколько дней какого-то безумного счастья, которые он никогда не сможет вычеркнуть из своей памяти даже по приказу Ерандакова или Спиридовича. Даже по приказу государя… Память приказам не подчиняется. Лиза увлеклась революцией – это её выбор. Другой вопрос, почему она в одночасье и безвестно исчезла? Ни привета, ни ответа, ни строчки на клочке бумаги… А появись она сейчас – что тогда?

Анна, Сенка и Лиза разорвали эту душную ночь на три части. Три женщины без спроса и логики врывались в его сознание и сон и как будто бы не мешали друг другу, но получалось, что самому Арсению в собственном сне не было места просто потому, что он не знал, где оно. Нет, Арсений не был ловеласом, он просто был молод и романтичен. И если Лиза была ярким видением из ранней юности, а Сенка – неожиданным подарком удивительной славянской женственности, то в Анне Орлов вдруг почувствовал то, что можно почувствовать только в близком, родном человеке.

Такой была ночь. Тихой, но беспокойной. А потом утром каждого дня Арсений стал искать «случайных» встреч с Анной, и когда это удавалось, он без труда понимал, что и она рада любой возможности видеть его. Дело оставалось за «малым»: найти слова, чтобы объяснить возлюбленной всё, что с ним происходит, услышать в ответ нечто подобное и, как бывает у двух предназначенных друг другу Богом половинок, совпасть слово в слово. Удивительно, но с Сенкой и Лизой это было бы проще… И сейчас он не знал, чего его ему больше не хватает – решимости или тех самых возможностей, которые во многом зависят от обстоятельств. Помогло третье. Отрадно, что незримую связь между влюблёнными ощущают и видят не только они, но и другие люди, со стороны. Даже те, кому в жизни такого дара не выпало или он был у них украден. В случае Арсения Орлова и Анны Васильевой таким человеком стала Анна Александровна Вырубова.