Читать книгу Романовы. Преданность и предательство - Сергей Козлов - Страница 8

Уже в который раз собирались они в кабинете министра иностранных дел Сазонова: сам Сергей Дмитриевич, французский посол Морис Палеолог и английский – лорд Бьюкенен. Как и принято, правда в Великобритании, в пять часов вечера министры пили чай. Традиция five-o’clock существовала в Соединённом королевстве с середины прошлого века как противовес растущему употреблению алкоголя. И раз уж Бьюкенен пожаловал к пяти, Сазонов велел принести в кабинет чайный сервиз, потому как договариваться в основном предполагалось с англичанином. Палеолог, может быть, и предпочёл бы вина, но уважал традицию русских выпивать всегда по поводу. Повода пока не было…

Ну, традиции традициями, а во внешней политике Палеолог следовал в фарватере британского флага. Потому, отставив чашку, в который уже раз спросил у Сазонова:

– Может ли гарантировать Россия, что у неё не будет к Турции территориальных претензий? Вы же знаете, что полная самостоятельность Турции есть один из руководящих принципов французской внешней политики.

Сазонов едва сдержался, чтобы не пошутить о том, откуда исходят руководящие принципы французской внешней политики, но у него и так не выходили из головы французские займы.

– Если Турция сохранит нейтралитет, то, полагаю, всем нам – России, Франции, Англии следует гарантировать ей неприкосновенность и помочь освободиться от притеснительной опеки Германии как в отношении экономическом, так и финансовом, – чётко и правильно выстроил свою мысль русский министр.

Бьюкенен молча пил чай, внимательно наблюдая за своими собеседниками. Его работу вежливо, но напористо делал француз.

– Сергей Дмитриевич, простите, что я повторяюсь, но для нас действительно менее важен вопрос Польши, чем вопрос Турции.

Сазонов всё же не сдержался и улыбнулся, перевёл ироничный взгляд на Бьюкенена:

– Я знаю, какая разведка никак не может успокоиться насчёт союзнических обязательств России, а сама подумывает о протекторате над Турцией, не так ли, лорд Бьюкенен?

Бьюкенен ответил холодно, но как джентльмен:

– Простите, господа, я не уполномочен обсуждать эти вопросы. Англия будет до конца верна своим союзническим обязательствам. И мы готовы подписать будущий мирный договор в том ключе, в котором его сформулировал Сергей Дмитриевич.

Палеолог восторженно напомнил всем последний приезд Николая Александровича в Москву:

– Вы же помните, как встретила императора Москва, какое там воодушевление, многие сравнивают его с подъёмом народным… – и осёкся.

Бьюкенен тоже, в свою очередь, не сдержался и крякнул, ухмыльнувшись:

– Вы не договорили, что многие сравнивают нынешнюю войну с нашествием Наполеона.

Палеолог согласился, как пойманный со шпаргалкой школьник:

– Да. Именно так. Но это уже история, из которой все сделали свои выводы.

Сазонов, как принято у русских, с одной стороны, попытался уйти от скользкой темы, с другой – постарался повернуть разговор в русло российских интересов:

– Господа, я хотел бы отойти от этой непростой темы, а вернуться к обсуждению судьбы проливов, относительно которых Россия настаивает на применении одинакового режима для всех прибрежных государств Чёрного моря – России, Турции, Болгарии и Румынии.

О чём умалчивал в этих беседах русский министр Сазонов? О том, что интерес к черноморским проливам у России не столько геополитический и оборонительный, сколько обуславливающий противостояние с Османской империей, в которой большинством населения в тот момент были православные христиане. Конечно, чаяния русских патриотов отвечали и греческим мечтам о возвращении Константинополя, но Сазонов, в отличие от левых и правых, был прагматиком. Впрочем, то, о чём он умалчивал, европейским правительствам было хорошо известно, и они, в свою очередь, думали больше о том, как ограничить влияние России на тех же Балканах, где у них, как и у тех, с кем они воевали, были собственные интересы. Но все присутствовавшие то ли не знали, то ли забыли итальянскую пословицу: после того, как шахматная партия завершена, короли и пешки падают в одну коробку…

* * *

В это же время Николай Александрович просматривал донесения и сводки штабов. Казалось бы, было чему радоваться. Николай Николаевич докладывал об успешном наступлении в Пруссии. Но что-то подсказывало, что немец не так прост и рано ещё радоваться. Да и наступали Самсонов и Ренненкампф в разные стороны и неслаженно. Что там у них на стыке армий?

Тем не менее он поделился новостью с вошедшей Александрой Фёдоровной.

– Аликс, Николаша, наш главнокомандующий, сообщает об успешном наступлении в самое логово Гогенцоллернов в Пруссии. Наши армии отбросили их далеко вглубь.

Александра Фёдоровна почти обрадовалась:

– Так быстро?! Мы уже побеждаем?

Николаю Александровичу очень этого хотелось, но он понимал, с какой силой имеет дело. При этом он прекрасно знал, что генералы считают его никудышным стратегом, но с такой же скрытой иронией относятся и друг к другу. Тщеславие и гордыня мешают им слиться в едином порыве. И, что непривычно для русской армии, у них давно не было ярких побед. После японской кампании армия чувствовала себя одураченной. Каждый понимал, что справиться с японцами было можно, если бы…

Николай всё же ответил Александре:

– Нет, дорогая. Это будет долгая и трудная война. Германия обладает технически лучше оснащённой армией. Никаких иллюзий быть не должно. И… – он сделал паузу, – наши генералы смелые, а у Вилли генералы умные. Нет, я не хочу сказать, что наши глупее, но… вот это вечное авось, быстрее в атаку, быстрее доложить… – император привычно погрузился в задумчивость.

Следовало бы добавить, что настоящими боевыми генералами зачастую командовали «штабные крысы», которые даже на учебных манёврах бывали лишь для того, чтобы посидеть за обеденным столом.

А газеты уже вовсю кричали о наступлении. Даже те, которые очень не любили радоваться успехам русской армии и малейшую неудачу мусолили как величайший крах и зияющую рану на теле России. Именно это более всего настораживало.

Император не мог сказать, что он любит или не любит газетчиков, он просто не мог понять, чем, кроме денег, питается их ненависть к родине. За деньги могли бы просто «состряпать», а тут изливались от души и с талантом. И если бы ненависть эта касалась только его, он так и оставался бы равнодушно молчаливым, но они смели вторгаться в круг его семьи и посягали своими грязными перьями на национальные святыни. И всё чаще он задумывался о том, как поступил бы в тех или иных обстоятельствах его отец.

Это Мише отец всё прощал. Все его проказы. А вот старшему, Николаю, выпало, как наследнику, всей положенной строгости в полной мере. Может, именно поэтому Николай Александрович не был надлежаще строг с другими? Что называется, самому хватило. А может, это они не умели понять его природной доброты.

* * *

Когда двадцатитрехлетний ротмистр Дмитрий Малама, сын прославленного генерала и атамана Кубанского казачьего войска, возглавил конную атаку, он вовсе не думал, что попадёт на обложку журнала «Огонёк». Высокий, стройный, с прямым пробором над высоким лбом и открытым взглядом, он относился к той уже редкой в те годы части русского дворянства и офицерства, для кого понятия долга и чести были превыше всего. Отец его до великой войны не дожил, умер два года назад, но на стене в его кабинете продолжала висеть золотая сабля с гравировкой «За храбрость». Дмитрий дал себе слово, что возьмёт её в руки только тогда, когда получит такую же. Ну или похожую… В прошлом году ещё корнетом он победил в стовёрстном конном пробеге, но, разумеется, мечтал о настоящих победах. И время пришло…

Это была первая атака Лейб-гвардии Уланского Её Императорского Величества Александры Фёдоровны полка на Юго-Западном фронте, куда он был переброшен из Пруссии. Уланы буквально врубились клином в превосходящие силы противника и, несмотря на численное его превосходство, стали теснить вражеские войска. Пехотинцы противника сновали между свистящими саблями русской кавалерии, и приметный Малама не мог не оказаться под прицелом. Пуля попала ему в ногу и, видимо, задела кость. Он помнил, как оберегавший его унтер закричал, что надо в тыл, на что Дмитрий браво улыбнулся: «Руби-стреляй!». Но только противник обратился в беспорядочное бегство, сильно побледневший ротмистр буквально соскользнул с коня. Его, теряющего сознание, подхватили солдаты с криками «Санитара!». Этого командира они полюбили сразу, потому что он готов был умереть рядом с ними.

А Малама начал приходить в себя только в Царскосельском госпитале и никак не мог понять, почему все его узнают, пока друг по палате Степанов не положил перед ним тот самый первый с начала войны номер журнала «Огонёк», где среди прочих героев на обложке был и Дмитрий Яковлевич Малама. А ещё его ждала Георгиевская шашка из рук государыни – шефа полка, после чего можно было подержать в руках и отцовскую награду. Но Дмитрий сразу после операции, даже когда ещё не мог вставать, уже стал проситься обратно на фронт. И более зрелые офицеры не смеялись над этим рвением, поскольку видели его искренность, а не желание выслужиться.

А потом рядом с Маламой появилась великая княжна Татьяна Николаевна, и на какое-то время он забыл вообще обо всём. И хотя он пользовался особым расположением самой государыни и повышенным вниманием всех сестёр, именно Татьяна стала для ротмистра ангелом, на которого он готов был молиться. Так первое ранение привело Дмитрия Юрьевича к первой любви. Надо заметить, что и Татьяна отвечала ему более чем просто заботой. Это замечала и Александра Фёдоровна, но в условиях войны, учитывая ежедневно увеличивавшееся количество боли и страданий в госпитале, она покровительственно молчала, глядя на увлечение дочери. Тем более, что рядом с той часто была и Ольга, которую Александра Фёдоровна таким покровительством обошла. Впрочем, Малама стал любимчиком не только императрицы, но и всей женской половины семьи Романовых, и потому в госпитальном парке Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия могли даже поспорить, кто будет толкать по аллеям его кресло-каталку, отчего лицо молодого ротмистра становилось буквально алым на фоне бледного цвета застиранной больничной пижамы.

Но Татьяна…

Когда он увидел её в первый раз, ещё не поняв, кто поправляет ему подушку и простыни, то произнёс:

– Теперь я знаю, как выглядит мой ангел-хранитель.

А когда понял, что перед ним дочь императора, стал усиленно вспоминать придворный этикет. Оба были близки не только по возрасту, но и по духу. Чувства их друг к другу были светлыми и незамутнёнными, и потому все вокруг очень быстро перестали обращать внимание на то, что Татьяна много больше времени, чем с другими ранеными, проводит у постели Дмитрия Маламы.

Однако в их разговорах не было ничего от воркования влюблённых, хотя глаза говорили о многом, и то, как они смотрели друг на друга, не могло обмануть никого.

– Дмитрий Яковлевич, я принесла вам журнал «Огонёк». Вы там на обложке. Это вас вдохновит к выздоровлению.

Малама, конечно, молчал, что в тумбочке у него давно лежит такой же журнал, который отдал ему Степанов. А Степанов предупредительно в таких случаях уходил покурить.

– Спасибо, Татьяна Николаевна. Но что мне журнал, когда вы рядом. Это вы меня вдохновляете.

– Вы с таким ранением не покинули поле боя. Доктор сказал, что вы могли потерять столько крови, что вас не довезли бы до госпиталя.

– Разве можно жалеть кровь, пролитую за родину?

И только проходившая мимо Ольга могла сказать:

– Таня, надо бельё на пародезинфекцию отправить…

При этом трудно было понять, чего в её голосе больше: необходимости исполнять сестринские обязанности по госпиталю или незлобивой иронии по отношению к младшей сестре.

Татьяна отвечала несколько недовольно:

– Сейчас. Я скоро. Я принесла Дмитрию Яковлевичу журнал, где о нём написано…

Ольга, понимающе вздохнув, двигалась дальше. И даже думала, передразнивая Татьяну: «…о нем написано… А сама вечером сядет писать Александру…» Но, оглянувшись на Дмитрия и Татьяну, вдруг начала по-доброму улыбаться.

От природы романтичная, а потому точная в своих наблюдениях Ольга замечала влюблённость не только Татьяны, но и младших сестёр. Однако в отличие от них троих она никогда бы не побежала делиться своими секретами с матерью. Разве что с отцом. Он был для неё воплощением скромной справедливости и высшей любви, но сам предпочитал почему-то говорить со старшей дочерью о делах государственных, словно она была его главным советником. Ей даже казалось, что он меньше советуется с мамой, чем с ней. Скорее всего, так и было. Справедливости ради надо сказать, что Александру Фёдоровну это не раздражало, она чувствовала какую-то гложущую вину перед старшей дочерью за Воронова, особенно теперь, во время войны. Нет, они всё так же любили друг друга, как любили друг друга все в этой семье, но некоторых тем в разговорах невольно старались избегать.

А поговорить им было о чём…

* * *

Ольга с полным тазом буро-серых бинтов шла по коридору госпиталя с романтичной улыбкой, появившейся у неё при взгляде на Маламу и Татьяну, но тут ей пришлось улыбнуться ещё шире.

У окна она увидела немного неуклюжую Марию и такого же неуклюжего старшего лейтенанта Николая Деменкова, что когда-то служил на императорском «Штандарте». Если Мария была крупной, но не полной, то полноватый офицер в больничной пижаме был похож на смешного литературного персонажа, а его смущённая улыбка терялась в таких же смешно подкрученных усах на круглом лице. Деменков был «душка», как называли его в семье все без исключения. Или «толстячок». Доброта ощущалась в каждом его слове и каждом движении. В отличие от других офицеров он был немного простоват и, может быть, именно поэтому близок Марии.

– Вот, я сама сшила эту рубашку. Вам, к выздоровлению… И святой водой окропила, Николай Дмитриевич. Надеюсь, она вам впору будет.

Деменков, принимая подарок, окончательно растерялся, а тут ещё появилась Ольга.

Увидев улыбавшуюся старшую сестру, бесхитростная Мария тоже стала улыбаться ей навстречу. И, словно оправдываясь перед ней, добавила:

– Я ещё вольноопределяющемуся Корнееву заплатку на китель поставила, там, где дырка от пули была…

– Умница, Маша, – Ольга всем своим видом старалась показать, что не видит в происходящем ничего предосудительного, потому сказала о чём-то более важном:

– Но мне больше нравится слово «доброволец», чем вольноопределяющийся.

Мария, чуть задумалась и согласилась:

– Да, доброволец – это красиво.

Ольга с той же улыбкой двинулась дальше, а Деменков и Мария проводили её долгими взглядами.

* * *

В кабинете старшей сестры милосердия всегда много хозяйственных бумаг, банок, склянок, книг и папок всяческого учёта, и поначалу Александра Фёдоровна даже терялась в них, хотя порядок здесь ей помогали наводить многие. Она никогда не думала, что банальный учёт и контроль требуют так много времени, поэтому, погружаясь во все эти приходы-расходы, просила её не беспокоить. На это решались только дочери. Когда в кабинет, погасив счастливую улыбку, вошла Ольга, Александра Фёдоровна бросила на неё чисто рабочий вопросительный взгляд: что?

– Пародезинфектор загружен, скоро привезут провизию, выгрузку мне организовать? – доложила-спросила старшая дочь.

Александра Фёдоровна потеплела взглядом, отвлеклась от бумаг:

– А Татьяна чем у нас занята?

– Рядом с любимчиком нашей семьи – Маламой. Расспрашивает о геройствах его.

– Мария?

Ольга ответила уже с иронией:

– В данный момент преподносит своему толстяку рубашку, сшитую собственными руками.

Александра Фёдоровна с достоинством выдержала эти «уколы» Ольги. Взгляд её остался доброжелательным.

– Мило. А Настенька?

Ольга ответила, как на докладе:

– Читает рядовому Ильину «Ромео и Джульетту». В переводе Григорьева…

– Шекспира? – удивилась императрица.

– Да, и, пожалуй, это самый благодарный её слушатель.

– Это она сама придумала – читать раненым?

– Конечно, сама. Но, похоже, больше всего ей нравится читать рядовому Ильину. Николаю Ильину.

– Вы все так повзрослели с начала войны, – сказала, по-видимому, сама себе Александра Фёдоровна, а потом уже обратилась к Ольге – Скажи девочкам, что после госпиталя пойдём в храм.

Ольга кивнула, хотела было уже повернуться и уйти, но Александра Фёдоровна вдруг посмотрела на неё по-матерински пронзительно и спросила:

– Оленька, ты всё ещё не можешь мне простить Воронова?

Ольга заметно вздрогнула, опустила глаза:

– Что тут прощать, мама? Я всё понимаю. Да и он… если бы он не хотел жениться, то не женился бы.

– Он поступил, как русский офицер, как подданный Его Величества, – гордо сказала императрица.

Ольга с некоторым вызовом продолжила:

– Да, я знаю. Я просто молюсь о нём, чтобы на этой войне он остался жив. Полагаю, это не нарушает правил придворного этикета?

Александра Фёдоровна почти отмахнулась:

– Война, не до этикета, – выдержала паузу. – Ты у меня светлая и добрая… – тяжело вздохнула. – Я вижу, как ты страдаешь, не думай, что твоя мать чёрствая и педантичная немка…

– Мама, я никогда не думала, что ты чёрствая, и тем более, что ты немка, – она подошла к матери и поцеловала её в щёку.

Лоб Александры Фёдоровны вдруг пересекли страдальческие морщины. Она прижала ладонь дочери к своей щеке. Хотела ещё что-то сказать, но прочитала в глазах Ольги, что та действительно всё понимает.

– Иди с Богом… – кивнула она и осталась уже одна в печальной задумчивости русской царицы.

* * *

Анастасия действительно проводила немало времени с раскрытой книгой у кровати очень молодого солдата Николая Ильина. Впрочем, слушали её человек двадцать, а когда и тридцать, потому как слушатели собирались даже из соседних палат. И никому не приходило на ум приметить, что садится она всегда рядом с Николаем. Даже ритуал у неё был особый: сначала поправит его костыли у стены, потом чуть поклонится всем, как актриса, и объявит:

– Сегодня продолжаем читать «Ромео и Джульетту» Шекспира.

И ведь читала так, что в самых драматичных местах хлюпала носом, а рядом тихо плакал Ильин. Остальные – в зависимости от возраста и духовного склада – либо покусывали губы, либо покачивали головами, но никто, кроме Ильина, не смел перебивать юную великую княжну.

А она читала с каким-то недетским надрывом:

Николай Ильин, весь в бинтах, в слезах приподнялся на постели.

– Да как же так! Как же так! – опустился на постель, – хотя о чём я? У нас вот тоже работник в деревне полюбил дочку купца Телятьева. А тот, как прознал, сделал всё, чтобы его на войну забрали. Ещё раньше меня ушёл. Вот и вся любовь. Только у Шекспира этого, Ваше Высочество, красивее…

Анастасия, уткнувшись носом в платок, одёрнула его, как ученика в школе:

– Мы же договорились, в госпитале нет высочеств!

– Да, Анастасия Николаевна… – послушно согласился такой же юный воин Коля.

Анастасия сидела спиной к окну, и Ильин вдруг увидел, как обрамляют её голову чуть туманные осенние солнечные лучи. Словно нимб.

– Вам кто-нибудь говорил, что вы ангел?.. – неожиданно для самого себя спросил солдат.

– Нет, – даже оглянулась Анастасия, будто за ней наяву мог стоять ангел.

А Ильин вдруг набрался мужицкой твёрдости и сказал так, что в дальнем конце палаты кто-то одобрительно крякнул:

– Так вот, я вам скажу. Вы ангел. Я точно вижу…

Анастасия, напустив на себя серьёзность, снова его одёрнула:

– А я вижу, что нам совсем немного осталось. Ну так дочитывать будем?

– Будем, – заметно обиделся Николай, – хотя и так всё ясно…

– Что же ясно?

– Родители теперь будут убиваться и помирятся. Дураки, право…

Анастасия удивилась этому простому народному толкованию и уже без напора предложила:

– Ну так я всё равно дочитаю…

– Читай, милая… – решился вмешаться кто-то из раненых неподалёку. – Кабы моя дочка так читать могла!..

Анастасия повернулась на голос:

– А давайте мы ей письмо напишем. Пусть приедет и будет помогать мне читать.

От этой детской наивности слёзы выступили у многих куда сильнее, чем от трагедии Шекспира.

* * *

Алёша в свободное время по всем правилам тактики играл в солдатиков. Иногда с ним играли дети прислуги или сын лейб-хирурга Коля Деревенко, но порой рядом с ним был только «дядька» Деревенько, который с каким-то странным высокомерием наблюдал за передвижением его «войск».

– Никак германца бьёшь, Ваше Высочество? – ухмылялся Андрей Еремеевич.

– Бью. Но папа говорит, что его не так просто разбить.

– А то мы их не бивали? – сказал матрос так, будто участвовал во всех баталиях, начиная с битв Александра Невского. – Вот тока много ныне их у нас на службе. Не верю я им.

Лопоухий и широколицый Деревенько никак не тянул на стратега или государственного мужа. Потому Алексей дал рассудительное пояснение:

– Это ещё со времён Петра Великого, нам же надо было учиться, как воевать, а у кого учиться, как не у тех, с кем воевать придётся, – переставил одного солдатика и вдруг заметил, что он один в один такой же, какого он подарил воину-инвалиду в киевском госпитале. Поднёс солдатика к глазам, затем перевёл взгляд на Деревенько. – Дядя, передай от меня своему сыну. Я такого же в госпитале сыну одного героя подарил.

Деревенько взял в руки солдатика, осмотрел:

– Спасибо, дорогой мой, – погладил Алексея по голове.

В это время в комнату заглянула Анна Демидова – комнатная девушка императрицы:

– Алексей Николаевич, мама зовёт.

Алёша неохотно поднялся, потому как абсолютным законом было для него только слово отца, и направился к выходу. Деревенько, оставшись один, снова достал из кармана солдатика.

– Ишь ты. Герою он подарил, – сказал с явным недовольством и даже пренебрежением. – Велика щедрость. Сквалыга какой… – потом взял со стола другого солдатика, – и этого тогда для полного строя прихватим, а то с кем воевать-то? – улыбнулся своей шутке и обе игрушки сунул в разные карманы.

В последнее время Андрея Еремеевича беспокоило, что наследник больше предпочитает играть и встречаться с сыном почётного лейб-хирурга Владимира Николаевича Деревенко Колей, чем с его сыновьями, несмотря на явное сходство фамилий и на то, что дети Андрея Еремеевича были не менее образованы, потому как обучались на деньги семьи и были крестниками императрицы. Прагматичный, точнее, хваткий Деревенько подмечал всё. К примеру, даже в играх в «войнушку» Алёша выбирал себе в напарники Колю, а его сыновья Алексей и Сергей становились «по другую сторону фронта». Самих детей это нисколько не задевало, а вот «дядька» всё подмечал и мотал на седеющий ус. Да, доктор тоже спас наследника, когда тот получил травму в Восточной Польше, но ведь Андрей Еремеевич совершил свой геройский поступок куда раньше! Хотя некоторые матросы сомневались, что надо было нырять с больным цесаревичем на руках с борта налетевшей на мель яхты «Штандарт», мол, и пробоину тогда заделали быстрее, чем спустили шлюпку за Деревенько, который победно держал на поднятых руках спасённого наследника. Но у него-то времени на всякие там мысли и расчёты не было. Во всяком случае так думал сам матрос.

«А солдатиков я отдам младшему, Саше», – решил Андрей Еремеевич.

Саше было два года, и он был крестником Алексея Николаевича.

Деревенько подошёл к зеркалу. Да, от того матроса яхты «Штандарт» мало что осталось. Точнее, наоборот, много. Оплыл матрос. А что ж ему ещё делать, если плавать не доводится и с харчами полный достаток?

– Камердинер, – сам себя назвал Деревенько, хотел ещё добавить крепкое словцо, но жизнь во дворце научила его даже наедине с собой говорить не всё, что приходит на ум.