Читать книгу Романовы. Преданность и предательство - Сергей Козлов - Страница 12

Премьер-министр Великобритании Герберт Генри Асквит сидел за столом в своём кабинете. Через дубовую столешницу от него расположился пожилой человек в тёмном костюме, с аккуратно подстриженной бородой и застывшим, каким-то мёртвым, но всё примечающим взглядом из-под массивного лба, переходящего в литую залысину. Асквит на всём протяжении разговора ни разу не назвал его по имени, но иногда употреблял слово «лорд» и заметно волновался, беседуя с ним. Казалось бы, гость говорил дружелюбным, мягким голосом, но звучала в нём такая нотка, что премьер-министр не решался даже косвенно возражать ему.

И всё же Асквит порой до предела возвышал голос, пытаясь убедить собеседника:

– Поймите, после вступления Турции в войну Россия потребует свою мечту – Константинополь и контроль над проливами…

Гость снисходительно улыбнулся наивности премьера:

– Так пообещайте. Вместе с французами пообещайте. Обещание ни к чему не обязывает. Пока за интересы Британии воюет русское пушечное мясо, вы даже и не думаете увеличить производство снарядов и закупать их в большем количестве, нежели сейчас.

– Мы подумаем! Но парламент не всегда поддерживает выделение нужных средств на военные нужды.

– Это дорого может стоить лейбористам. И в первую очередь вам, мистер Асквит. Вы, как премьер, будете отвечать за все неудачи на фронте, а ваши коллеги быстро найдут вам замену. А мы профинансируем выборную кампанию более достойного кандидата.

Асквит на какое-то время замешкался. Стал покусывать губы. Теперь он выжидал, что ещё скажет его гость. И тот сказал:

– Нам очень дорого обошлось втянуть Россию в войну, потому свяжитесь с Вивиани и не торгуйтесь с Сазоновым. И… помните про снаряды… За каждым снарядом, за каждой винтовкой идут деньги, на которые мы содержим всю вашу политическую машину… А в России поползли слухи о сепаратном мире. И всё из-за этого мужика из Сибири… Как его?..

– Распутина… – подсказал фамилию главного героя лондонских новостей премьер-министр Великобритании.

– Да… Постарайтесь снизить его влияние на царскую семью и лиц, принимающих решения. А лучше совсем устранить это влияние.

– Мы занимаемся этим, но это непросто.

– Если бы это было просто, я бы обратился не к премьер-министру Великобритании, а в страховую компанию «Ллойд». Не провожайте…

После этого гость встал и, более не говоря ни слова, направился к выходу. Асквит, в свою очередь, несколько приподнялся, растерянно провожая его с озадаченным видом.

В этот момент Асквит понял, что рано или поздно в эту войну вступят и Соединённые Штаты, страна, на которую у гостя и его друзей были какие-то особенные планы. И сейчас он даже не мог определить, что его больше волнует – собственная отставка или назревающие события мирового масштаба, которые перекроят карту Европы и заложат основы для следующей войны.

* * *

Арсений Орлов, как и многие в России, вслед за Александром Третьим давно понял, что у России нет и не может быть настоящих союзников. Они появляются только тогда, когда нужна евразийская сила России, чтобы потом, при первом же удобном случае, свести на нет все победы русского оружия, а то и объединиться против неё в новый военный союз. Потому отец нынешнего императора внешне подчеркнуто индифферентно относился ко всему происходящему в Европе до тех пор, пока не появлялась какая-то угроза России, и всегда вовремя давал понять, что лучше к нам с европейскими мелочами не соваться. То есть держал руку на пульсе европейской политики, но так умело, что больше времени уделял внутреннему устроению своей страны. Его прозвали Миротворцем, а можно было и Строителем…

Но Арсений Орлов знал ещё одну, в этом случае уже печальную истину: военная элита России, почти весь этот лощёный генералитет, использовала службу в своих личных целях. В основном ради карьеры. Что называется – каждый был сам за себя. Потому ротмистр Орлов уважал своё начальство в звании до полковника включительно и внутренне гордился, что император носит именно такие погоны. Полковники ещё относились к тем воинским начальникам, которые поднимались в атаку сами, воодушевляя подчинённых, а стратегами порой были не худшими, чем генералы, которым надо было тратить время на интриги друг против друга, проявлять порой излишнюю, даже неуместную в военном деле осторожность из боязни навредить своей карьере. Суворовых среди нынешнего генералитета не случилось. Разве что Брусилов, но и тот был амбициозен выше своих возможностей и так же, как и все, больше переживал о собственном имени, чем об общем деле. Хотя таким, как Брусилов, весьма трудно было смотреть на откровенную глупость и брюзжащую осторожность вышестоящих чинов. Объём их таланта явно не помещался в установленные им системой рамки. Но так, наверное, было и будет всегда.

Хотя в последнее время ротмистр Орлов меньше думал о делах служебных, а больше об Анне Сергеевне. В любой свободный от службы день он приходил к Царскосельскому госпиталю, где трудились Анна Вырубова и её помощница. Набросив на плечи какую-нибудь видавшую виды шинельку, что висели в комнатке сестёр милосердия, Анна Сергеевна выбегала к нему в парк, где они могли хотя бы несколько минут побыть вместе, украдкой поцеловаться да просто посмотреть друг на друга.

Аня боялась верить своему счастью, а ротмистр Орлов постоянно боялся каких-нибудь своих неправильных слов или неуклюжих движений, чтобы не доставить своей возлюбленной даже маломальского неудобства, не позволить ей и на секунду усомниться в серьёзности его намерений.

И оба они даже не замечали, что над Петроградом стоит какой-то мартовский декабрь, когда с низкого неба не летит, а хаотично падает снег с дождём, но не застывает, а превращается на земле в мокрую серую кашу и одинаково липнет как к равнодушным ко всему памятникам, так и к бегущим свозь эту непогодь прохожим. Они не замечали, как иногда с тихой материнской улыбкой за ними наблюдала в госпитальное окно Анна Александровна Вырубова. А иногда – великая княгиня Ольга Николаевна. Белая зависть, наверное, всё же бывает. Именно так она смотрела на ротмистра и Аннушку.

А вот на фотографию в спальне брата она могла смотреть куда дольше. На комоде рядом с кроватью Алёши стояли три фотографии: любимого спаниеля Джоя, фотография семьи и к большому неудовольствию «дядьки» Деревенько – фотография мичмана Воронова. Однажды Деревенько поставил туда фотографию, на которой он был вместе с наследником во Фридберге, но уже через пару часов Алёша убрал её в стол. А Воронов со своего фото с доброй улыбкой наблюдал молчаливое негодование матроса.

Однажды Алексей, неслышно войдя в комнату, застал старшую сестру у этой карточки. Какое-то время он стоял молча, не решаясь её потревожить, а Ольга, погружённая в свои переживания, даже не почувствовала присутствия брата.

– Ты всё-таки приходишь на него посмотреть? – наконец решился спросить Алёша.

Ольга даже не вздрогнула. С братом у неё была та незримая духовная связь, что подразумевает полное доверие.

– Я молюсь за него, ведь война, – ответила она.

Алексей заговорщическим тоном сообщил:

– А Мария с дядей Колей гуляют по дальним аллеям парка. Но я никому не скажу.

– И почему не скажешь? – шутливо наморщила лоб Ольга.

– Потому что мама и дядю Колю женит, а Мария будет потом, как ты, смотреть на его фотографию.

Ольга прижала Алексея к себе. Иногда ей казалось, что младший брат знает нечто большее, чем многие взрослые…

Это замечали и учителя цесаревича Пьер Жильяр и Сидней Гиббс, которые души в нём не чаяли.

* * *

А сам Алексей менее всего любил иностранные языки, однажды даже сказал, что они ему не нужны, потому как, даже если он доживёт до того, чтобы стать царём, разговаривать со всеми, тем более с иностранцами, он будет на русском. Но учить языки приходилось. И он, чуть высунув для пущего старания кончик языка, старательно выводил латиницу под диктовку Жильяра.

Жильяр, диктуя, заглядывал через плечо своего ученика, и заметил порез на указательном пальце Алексея:

– У вас рана, Алексей Николаевич? Когда это случилось? Вам больно писать?

Алексей приложил тот самый палец к губам, даже оглянулся, не слышит ли кто:

– Тсс… Пётр Андреевич, тише, а то мама услышит и будет сильно переживать. Мы с Евгением Сергеевичем договорились ничего никому не говорить.

– Как это договорились?

– Просто. Я порезался о край бумаги, всего-то. Боялся, что кровь опять будет не унять, побежал к Евгению Сергеевичу, и ему удалось обычным способом медицины её остановить.

– Обычным способом медицины? – улыбнулся Жильяр. – Несомненно, доктор Боткин замечательный врач и преданный вам человек. Но… почему ничего не говорить Её Величеству?

– Евгений Сергеевич сказал, что мама тогда будет настаивать, чтобы папа вызвал обратно Григория. Она очень сильно верит ему.

Жильяр вскинул бровь:

– А вы, Алексей Николаевич?

– Я знаю, что он меня по-настоящему любит и бережёт, что молится за меня. Несколько раз он и, правда, снимал мне боль, просто приложив свою руку. Но сегодня и Евгений Сергеевич сказал, что сейчас мы вылечим порез с Божьей помощью…

Пётр Андреевич, не сдержавшись, с улыбкой воскликнул:

– Ай да доктор Боткин!

Алексей, наклонив голову набок, с хитрым прищуром спросил:

– Вы не любите Григория, Пётр Андреевич?

Жильяр присел перед цесаревичем на корточки:

– Ну почему же? Я просто не боюсь его, как некоторые при дворе, я спокойно отношусь и к тому, что говорят о нём плохого, и к тому, что говорят о нём хорошего. Я видел, как он однажды помог вам. Я не знаю, какими силами он это делает. Но… не любить его? Нет, Ваше Императорское Высочество, не любить – это слишком большие слова, что в русском языке, что во французском. Я думаю, вы меня поймёте.

Алексей простодушно улыбнулся своему учителю.

– Вы хороший и добрый, Пётр Андреевич. А вот я не люблю французский язык, хотя это и большие слова, – улыбнулся он. – Давайте на сегодня закончим занятия и пойдём гулять.

Жильяр в ответ подмигнул цесаревичу:

– И снова не скажем Александре Фёдоровне?

– И не скажем, – подмигнул в ответ Алексей.

* * *

Бывший вахтенный офицер императорской яхты «Штандарт» Павел Алексеевич Воронов и его молодая жена Ольга Воронова-Клейнмихель нечасто бывали в Петрограде. Но теперь жена настояла, чтобы он поехал к столичным медицинским светилам проверить барахлившее сердце. Павел Алексеевич, как и все русские люди, не любил обращаться к докторам, потому как одно-единственное обращение влекло за собой целый список диагнозов, процедур, ограничений и вынуждало к признанию себя несостоятельным по части здоровья. Но когда приступы стали случаться во время боевого дежурства, Ольга настояла – надо ехать в Петроград. Документы на обследование в столице уже были готовы в штабе.

Павел же меньше ходил по врачам, а больше по храмам. Да и дома часто молился под лампадкой в красном углу, где помимо образов Спасителя, Богородицы и Николая Чудотворца на угловой полочке стояла небольшая иконка равноапостольной княгини Ольги.

Он мог подолгу шептать молитвы или просто молча стоять, склонив голову. Ольга подходила со спины и порой ревниво смотрела на него, забывая о молитве. А тут он вдруг неожиданно оглянулся на полуслове…

Ольга внимательно посмотрела ему в глаза, он выдержал её взгляд. И она решилась и спросила о том, что мучило её ещё со времени помолвки:

– Ты ведь любишь или во всяком случае любил её?..

– Ты прекрасно знаешь, я не имел на это никакого права. Да, она прекрасна, но с таким же успехом я мог бы любить полотно великого художника. Смотреть, восхищаться, но не более того. Самое большое, что было между нами – мы танцевали. И знаешь, меня ещё тогда посещало странное чувство… – он немного замялся, подбирая слова.

– Какое же?

– Будто я танцую с неким неземным существом. И ты же знаешь, как я тебя люблю… Ты моя жена, данная мне Богом, и мне идти с тобой до конца жизни. Надеюсь, ты не против?

– О чём ты спрашиваешь, любимый, – смутилась Ольга.

Она сама потянулась к нему за поцелуем, затем, вернувшись к своей основной заботе, спросила:

– Как твоё сердце, милый? Были ли ещё приступы сегодня?

– Давило, но я перенёс это на ногах.

– После комиссии тебе необходимо подать в отставку.

Павел Алексеевич тяжело вздохнул. Он чувствовал нарастающее ухудшение своего здоровья, но не желал мириться даже со временной слабостью, а не то, что с хроническим заболеванием.

– Пока ещё я могу стоять в строю. И… можешь мне не верить, я чувствую, что Бог меня хранит. Твоими молитвами…

Ольга, прижавшись к его груди, добавила, но уже без прежней обиды:

– И, видимо, её молитвами…