Читать книгу Романовы. Преданность и предательство - Сергей Козлов - Страница 6

Первые выстрелы на фронте прозвучали 19 июля по старому стилю. Сразу после объявления войны. Сначала два германских корпуса захватили Калиш и Ченстохов в русской Польше и проявили себя отнюдь не как цивилизованные европейцы, предавшись зверствам и мародёрству в Калише. 14-я кавалерийская дивизия могла ответить им лишь отвлекающими манёврами, потому как к тому времени на всём протяжении Вислы других русских частей не было. Против 14-й дивизии действовал и польский легион Пилсудского, сформированный в Галиции. 2-я кавалерийская дивизия австро-венгров попыталась с ходу штурмовать Владимир Волынский, но была буквально расстреляна Бородинским полком на подходе.

Первоначально Ставка верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича размещалась в Барановичах. Николай Николаевич мечтал о наступлении «в сердце Германии», потому планировал наступление на Берлин от Варшавы через Познань, как того требовал (!) французский военный министр Мессими. О скорейшем наступлении умолял государя и французский посол Морис Палеолог, заявляя, что иначе Франция будет неминуемо разгромлена. Николай Николаевич предполагал нанести удар по трём направлениям: от Варшавы на Берлин, на Восточную Пруссию и на Австро-Венгрию на Юго-Западном фронте. Однако распыление сил никогда не приводило к успеху. Кроме того, немецкая и австрийская разведки получали точные данные о переброске и сосредоточении сил русской армии.

Но первоначально наступление в Восточной Пруссии развивалось удачно…

* * *

Корнет 1-го Лейб-гвардии Уланского полка Её Величества государыни императрицы Александры Фёдоровны Дмитрий Яковлевич Малама вошёл с разъездом в прусское селение. Задача была простая: провести разведку перед наступлением. Он не мог не заметить, как его разведчики превратились в зевак, особенно вольноопределяющийся Николай Гумилёв, которого он знал больше как поэта. Разведчики озирались по сторонам, как малые дети, оказавшиеся в сказочном мире, – настолько разительным было отличие немецкой заграницы от русской земли. Он понимал, что их поразила не только скрупулёзная прибранность аккуратного селения с красными черепичными крышами, но даже чистота и незахламлённость прилегавшего к нему леса. А тут ещё и шоссейная дорога через деревню…

Гумилёв подъехал к первому на окраине дому и спросил на немецком у отражавшего тусклый осенний закат окна, где солдаты? Оказывается, оттуда выглядывал какой-то местный житель, осторожно рассматривая русских улан. Он махнул в сторону дороги: мол, отошли туда, но Гумилёв, осмотревшись, почему-то направил коня в другую сторону – к стогам, что видны были на поле поблизости.

Малама отправил ещё двоих вдоль шоссе, вглубь села. Сам с унтер-офицером двинулся по другому флангу. Не успели они проскакать и четверть версты, как со стороны поля, где решился на разведку в одиночку Гумилёв, раздались выстрелы. Выходит, у поэта было настоящее чутьё разведчика, а может, воображение помогало ему. В стогах прятались немецкие солдаты. Один из них даже вылез из сена, пытаясь бегом догнать Гумилёва, который, развернув коня, уходил рысью по небольшому оврагу на краю поля. Над его головой свистели пули. Сам Дмитрий Малама заметил в подлеске за деревней несколько орудий. Он кивнул унтеру, и тот сигнально свистнул – всем отходить.

– Хорошее чутьё, дозорный, – похвалил Малама Гумилёва, когда разъезд был уже на безопасном расстоянии.

– Рад стараться, – ответил Гумилёв, покачиваясь в седле с карабином наперевес. – Жаль я не принял бой, – кивнул он на ствол оружия. – Они могут посчитать меня трусом. Эти… в своих рогатых касках… Наверное, у ландскнехтов на Чудском озере были такие же, – предположил он.

– Значит, и этих мы пустим на дно, – улыбнулся Дмитрий. – А переживать не стоит, очень скоро мы вернёмся туда, бой ещё будет.

И действительно, сообщённые несколькими разъездами данные позволили нанести противнику сокрушительный удар, а двум русским армиям генералов Самсонова и Ренненкампфа углубиться на вражескую территорию. Гумилёв тогда записал в своём дневнике, что и его коснулось крыло победы. А чуть позже он и другие солдаты будут писать письма домой на трофейных открытках с изображением Вильгельма II.

Наступление будет продолжаться до тех пор, пока недоукомплектованные русские армии не увязнут во вражеской обороне, пока не ошибётся хан Нахичеванский, отведя лучшую в мире конницу в глубокий тыл, даже не поставив в известность штаб, пока фон Притвиц, фон Гинденбург и фон Людендорф не сообразят, что наступающий на никому не нужный Кёнигсберг генерал Ренненкампф рассредоточил силы, а геройского Самсонова штабные крысы толкнули на север, вместо того чтобы принять удар с запада. На армию Самсонова надвигалась катастрофа в лице генерала Франсуа.

Но в стойкости и героизме нашим солдатам и офицерам отказать было нельзя. Всей России стал известен подвиг донского казака Кузьмы Крючкова, который с разъездом из четырёх человек принял бой с разъездом же прусской кавалерии, в котором было 27 всадников. В конце боя из них на конях остались только трое. Кузьма уничтожил 11 немцев, но сам получил 16 ран, оставаясь в строю до конца боя. А ещё был подвиг прорывавшегося из окружения Невского пехотного полка во главе с командиром Первушиным в бою с 17-м корпусом Макензена, который погиб, захватив вражеские батареи. Был отряд штабс-капитана Семячкина, который шесть дней пробивался к своим через расположение всё того же 17-го корпуса Макензена, и прорвался не с пустыми руками…

А главным итогом наступления в Восточной Пруссии стала переброска сил с решающих участков Западного фронта на Восточный… Франция была спасена… А Париж, в 40 километрах от которого были немцы, отстоял смертельно больной военный комендант Жозеф Симон Галлиени и поверившие ему офицеры и солдаты. А также парижские таксисты, которые перебросили ему в помощь 6000 солдат…

Францию отстояли – русские на Восточном фронте.

* * *

Окончив курсы сестёр милосердия, сдав все необходимые экзамены, Александра Фёдоровна, Ольга и Татьяна, две Анны, Вырубова и Васильева, теперь работали в госпитале и часто ассистировали даже при сложных операциях. Младшие великие княжны Мария и Анастасия были немного обижены, что по возрасту им не разрешили вместе с сёстрами делать перевязки, подавать хирургам инструменты, но зато они не гнушались никакой другой работой. Причём нижние чины русской армии не сразу понимали, кто за ними ухаживает. Анастасия взяла на себя ещё посильное дополнительное послушание – она читала вслух выздоравливавшим раненым книги. Правда, те, что ей самой нравились. А Марию можно было увидеть молившейся рядом с тяжелобольными и умирающими. Причём Мария, по природной своей простоте и отзывчивости, лучше всего находила язык с солдатами и унтер-офицерами.

Дни в госпитале должны были бы тянуться, подобно сероватым застиранным бинтам, но они были настолько насыщены тяжёлой работой, что иногда Александра Фёдоровна жалела подругу, что едва ходила, дочерей и помощницу Вырубовой и не вела их после госпиталя на службу в госпитальную Благовещенскую церковь. Ограничивались молитвой в домовом храме. Но чаще всё же шли на службу вместе с солдатами и офицерами, которые могли дойти туда своими ногами. Александра Фёдоровна очень гордилась, что церковь эта была обновлена и расширена в честь 300-летнего юбилея Дома Романовых. Она даже пожертвовала для неё два дорогих кресла-трона – одно для императора, другое для патриарха, хотя последнего со времён Петра Великого в России не было. Но очень помнилось императрице из истории российской, что после смерти священномученика патриарха Гермогена, который и прославлен был к этой знаменательной дате, патриархом в России стал Филарет – отец первого русского царя из Дома Романовых, юного Михаила…

В один из таких буднично-суетливых госпитальных дней санитары прикатили к операционной кушетку, на которой лежал без сознания Николай Яковлевич Седов. Хирург осмотрел его, прочитал записи полевых коллег в анамнезе и скептически резюмировал:

– Штабс-ротмистр Седов… Очень тяжёлый случай… – в голосе хирурга прозвучала безысходность.

Услышав это имя, Александра Фёдоровна, которая должна была ассистировать вместе со старшими дочерями, кинулась к раненому:

– Николай Яковлевич?! Ювелир…

– Ювелир? – удивился хирург.

– Он ювелирно владеет холодным оружием. Его надо спасать! – пояснила встревоженная сестра-императрица.

– Ваше Величество… мы сделаем всё возможное…

Александра Фёдоровна ответила тихо, но внушительно:

– Здесь нет величеств, высочеств, сиятельств. Здесь есть вы и мы, ваши помощницы. И сейчас от вас зависит жизнь этого блистательного офицера…

– Скорее, от воли Божьей, Александра Фёдоровна… – неуверенно потупился хирург.

– Тем более… Давайте поможем Господу Богу, если хоть что-то в наших силах, – призвала государыня.

– В операционную, – дал санитарам команду хирург. Теперь в его голосе звучала решимость.

– Спасите его, Ваше Величество! – услышала Александра Фёдоровна голос со стороны.

Обернулась и увидела корнета Маркова с перевязанной рукой.

– Корнет? И вы тоже ранены?

– Да, но не так тяжело, как ротмистр. Он спас мне жизнь… Если он не выживет…

– Он выживет. Молитесь, корнет, молитесь… – твёрдо и решительно оборвала его сетования государыня. – Позвольте, я буду ассистировать, – обратилась она к хирургу…

* * *

Сложная и утомительно долгая операция шла к завершению. На лбу хирурга постоянно выступали крупные капли пота, которые едва успевала промокать салфеткой Ольга. Александра Фёдоровна подавала ему инструменты, а Татьяна принимала использованные. Наконец, врач сделал шаг от стола, доверяя младшему коллеге наложение швов.

– Ну вот. Я сделал всё, что мог. Дальше, – хирург поднял глаза к потолку, – действительно Его воля и… воля к жизни нашего офицера.

– Благодарю вас, – тихо сказала Александра Фёдоровна, а за ней повторили Ольга и Татьяна.

– Теперь ему нужен особый присмотр и уход, – заметил врач, снимая перчатки.

– Ольга Николаевна будет лично за ним присматривать.

Ольга кивнула в знак безропотного согласия.

– И я. Я сама буду за него молиться, – добавила императрица. – Может, Царица Небесная услышит царицу земную…

Оба хирурга посмотрели на Александру Фёдоровну с нескрываемым уважением, даже восхищением.

В операционную заглянула Анна Александровна:

– Как он? – тихо спросила она.

– Как Бог даст, – ответила подруге царица.

– Будем молиться, – точно слышала последние слова Александры Фёдоровны, подтвердила Вырубова. – Там Марков волнуется…

– Сейчас все пойдём в церковь, – тоном, не терпящим возражений, объявила Александра Фёдоровна, – и закажем благодарственный молебен.

– Уже благодарственный? – тихо усомнилась в правильности выбора Татьяна.

– Именно благодарственный, – уверенно подтвердила мать.