Читать книгу Романовы. Преданность и предательство - Сергей Козлов - Страница 13

Мало кто знает, что устойчивое армейское выражение «шуршать», означающее любое действие и потому абсолютно непонятное иностранцам, пришло из штабов и в первую очередь из Ставки Верховного главнокомандующего, потому как Ставка живёт интригами и шуршанием карт. Советские старослужащие, обращаясь к молодым солдатам со словами «нашурши то-то и то-то», даже не подозревали о давности происхождения этого жаргонизма, видя в нём нечто мышиное, а вовсе не историческое и штабное.

Вот и сейчас великий князь Николай Николаевич склонился над картой вместе с генералами Алексеевым, Ивановым и Брусиловым. Брусилов был одним из немногих, кто решался перечить начальству, и приводил он свои доводы грамотно и взвешенно.

– Ваше Высочество, позвольте высказать иное мнение. Мне видится, что наступление сейчас может быть недостаточно продуманным и подготовленным. Памятуя печальный опыт армий Ренненкампфа и Самсонова, нам следовало бы укрепить тылы, особенно вот здесь, – указал на пятно на карте под ладонью Николая Николаевича. – Части Николая Иудовича, он сам это скажет, – бросил взгляд на генерала Иванова, – здесь сильно растянуты. Неприятель непременно этим рано или поздно воспользуется. Кроме того, не все части обеспечены противогазами…

Иванов поспешно, но нерешительно кивнул:

– Да, я подтверждаю слова Алексея Алексеевича.

Николай Николаевич бурлил:

– Полно вам, господа! Алексей Алексеевич, ваши части уже показали свою успешность. А восемнадцать тысяч немецких снарядов с ядовитым газом на морозе не подействуют! Вспомните, что было под Болимовом! Остался Макензен не солоно хлебавши! А их штурм Осовца?! Мы должны развивать наступление. Что вы скажете вашим командирам, Алексей Алексеевич? Каледину скажете – сидеть в окопах?

Брусилов тактически отступил, перешёл к обороне:

– Н-но… В стратегическом плане… Нужен хотя бы отвлекающий манёвр на Венгерской равнине. Восьмая армия могла бы…

Николай Николаевич, не слушая, перебил Брусилова:

– А что я доложу императору? Что командующий Юго-Западным фронтом и его лучший генерал Брусилов боятся развивать наступление? Мы так до Берлина никогда не дойдём, господа. Никогда! Жаль, война в позапрошлом году не началась, мы бы его ещё в 1913-м взяли, как раз к столетию!

Иванов, вздохнув, согласился:

– Приказ главнокомандующего выполним.

Брусилов сжал в бессилии губы, опустил голову.

Николай Николаевич, заметив состояние Брусилова, подбодрил:

– Алексей Алексеевич, вы боевой генерал, вам ли унывать?! А этих тыловых крыс, я вам обещаю, я потороплю. Оружие, боеприпасы, провизия они у меня на себе таскать будут! Более не задерживаю…

Генералы кивнули и вышли.

* * *

В кабинете Сазонова снова собрались послы Антанты, того самого Сердечного союза. И в этот раз их союз был куда сердечнее, чем когда-либо.

Морис Палеолог торжественно и радушно сообщил:

– Ну вот, Сергей Дмитриевич, как и договаривались, лорд Бьюкенен привёз решение правительства, которое удовлетворяет всем требованиям России. Совместное владение проливами Босфор и Дарданеллы для черноморских держав и даже… – он сделал многозначительную паузу, – русская мечта – Константинополь.

Сазонов, протягивая руку Палеологу, как близкому другу, ответил:

– Благодарю вас, Морис.

Затем Бьюкенену:

– Благодарю вас, Джордж.

Бьюкенен ответно кивнул и напомнил:

– Теперь можно публиковать общий меморандум о Константинополе и проливах. Мы, как вы видите, придерживаемся своих союзнических обязательств.

Но у русской простоты и доверительности есть границы, особенно у той, что имеет историческую память. Тут важно с широченной улыбкой на добродушном лице подвести общий счёт, что и сделал министр иностранных дел России.

– Ещё раз благодарю, господа, за совместную работу, хотя вы должны понимать, что однажды вы уже остановили победное шествие генерала Скобелева на Константинополь. Именно в связи с этим государь уполномочил меня обеспечить юридическое обоснование наших претензий при поддержке верных, – Сазонов снова сделал многозначительную паузу, – я повторяю, верных союзников.

И снова превратился в рубаху-парня:

– Предлагаю по русской традиции выпить за успех нашего дела и за победу. Что вам предложить?

Бьюкенен патриотически, но безнадёжно, потому что с русскими не выпить – себе дороже, коротко попросил:

– Скотч.

Палеолог радостно сказал:

– Шампанского.

А Сазонов и не из патриотизма даже, а просто по настроению, махнул рукой:

– А я, знаете ли, водочки…

Палеолог, улыбнувшись, вдруг подхватил:

– А что, Сергей Дмитриевич, раз такое дело, давайте и мне…

Бьюкенен не удержался, улыбнулся.

– Водочки!.. – он произнёс это в точности так, как мог сказать какой-нибудь купчик в московском трактире.

* * *

Если в кампании 1914 года на фронте друг другу противостояли в основном профессиональные армии, то начиная с 1915-го значительную роль стали играть запасные части и способность страны к мобилизации, в чём Россия имела неоспоримое преимущество, в отличие от технического оснащения. Чаще всего эту способность механически сводят к воспроизводству живой силы и её маломальскому обучению военному делу, не учитывая, что она включает в себя и собственно организацию мобилизации, и силу добровольческого желания в народных массах. Именно в обоих последних показателях России не было равных, и именно эти способности старались изо всех сил на протяжении истории так или иначе подорвать её враги.

В начале января 1915 года командующий Восточным фронтом Германии фельдмаршал Пауль фон Гинденбург планировал двумя ударами на флангах остановить и обескровить русскую армию, в то время как в русской Ставке приняли неосторожное решение вести наступление силами Северо-Западного и Юго-Западного фронтов как против Германии, так и против Австро-Венгрии.

В Карпатах развернулось упорное сражение, а генерал Иванов постоянно ездил к Верховному, уже предлагая ему свой (или брусиловский?) план вторжения в Венгрию. В то же время генерал Рузский провёл несколько бездарных и практически никчёмных операций, что позволило Гинденбургу поставить под угрозу уничтожения 10-ю русскую армию генерала Сиверса. Последний же не смог оценить опасности, не отвёл войска из Пруссии, чем вынудил несколько полков и дивизий в ужасных погодных условиях сдерживать кратно превосходящего их противника. Примечательно, что с обеих сторон там столкнулись армии под номером 10. И хотя целые немецкие дивизии буквально исчезали в этой мясорубке, именно русским частям было тяжелее, чем противнику.

Император внимательно читал доклады Николая Николаевича. Особенно его поразила попытка подкупить полковника Бржозовского, который командовал обороной крепости Осовец. Парламентёр, прибывший к нему, имел наглость предложить полковнику продать крепость. Да-да! Именно продать! После чего был публично повешен. Это подтверждало версию ротмистра Орлова о том, что до чина полковника военные в большей мере сохраняют понятие чести и служебное рвение. Хотя это была не аксиома.

Между тем австрийский комендант сообщал в Вену, что ещё немного и он вынужден будет сдать Перемышль, который осаждали русские войска. И австрияки бросали на помощь гарнизону всё новые и новые дивизии, которые сдерживали потрёпанные в боях части генерала Драгомирова. А самого Драгомирова, докладывавшего в штаб армии и Ставку, что вот-вот и не сдюжим, отступим, сдерживал решительный Брусилов, который искренне верил в силу русского оружия и суворовскую науку побеждать.

В феврале в Карпатах началось уже второе сражение, а 9 марта Перемышль сдался. Это, несомненно, было крупной победой русского оружия, которая насторожила не только открытых врагов России, но и её союзников, а также тех, кто «заказывал музыку» в европейской политике.

* * *

В кабинете государя в этот пасмурный, но тёплый мартовский день собрались Александра Фёдоровна, Елизавета Фёдоровна, великие княжны – дочери и наследник, премьер-министр Иван Логгинович Горемыкин, Сергей Дмитриевич Сазонов, Александр Иванович Спиридович, протоиерей Александр Васильев. У самой двери притихли Орлов и Пилипенко. Николай Александрович пребывал в самом радостном расположении духа. Говорил громче, чем обычно, и не скрывал своих эмоций. Он даже распахнул окно.

– Весна, дорогие мои! Эта весна несёт добрые вести! И я собрал вас всех, чтобы сообщить о телеграфе Верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича. Вчера наши доблестные войска взяли крепость Перемышль!!!

Какое-то время в комнате стояла напряжённая тишина, но потом все начали аплодировать, и только Пилипенко и Орлов ещё более подтянулись по стойке смирно.

– Мы немедленно подготовим приказ о награждении Верховного главнокомандующего, генералов, офицеров и нижних чинов. Все мы помним, как последние два месяца войска Юго-Западного фронта упорно бились в Карпатах. Именно это заставило гарнизон Перемышля сдаться. Генерал Кусманек сдался генералу Селиванову, а с ним сто двадцать пять тысяч человек и более тысячи орудий! Отец Александр, надо отслужить благодарственный молебен! Сергей Дмитриевич, проведите все необходимые консультации с нашими союзниками о дальнейшем наступлении. Александр Иванович, я завтра же выезжаю в штаб Юго-Западного фронта и намерен лично побывать в крепости Перемышль. Алексей Николаевич поедет со мной! И предупредите Брусилова, что обедать будем у него!

– Слушаюсь! – козырнул Спиридович.

– Спасибо всем. Более никого не задерживаю, – кивнул государь.

Орлов и Пилипенко предупредительно открыли двери. Императору хотелось побыть одному. В этот день он снова поверил в скорую победу, в то, что все мрачные пророчества и предсказания об этой войне могут и не сбыться. Он даже поверил в единение всех сословий и наций в России, в единение армии и тыла. И уходившей последней Александре Фёдоровне он ещё раз шепнул, что надо заказать благодарственный молебен и помянуть павших.

* * *

Александра Фёдоровна и Елизавета Фёдоровна остановились у окна в коридоре.

– Надо срочно телеграфировать Григорию об этой славной победе, – сияя от радости, поделилась с сестрой императрица. – Он её предвидел!

– А зачем телеграфировать, если он её предвидел? Он же пророк? – вопросом на вопрос холодно ответила Елизавета Фёдоровна.

Александра Фёдоровна было вспыхнула раздражением, но быстро справилась с ним. Перед ней была сестра. Ближе неё никого у императрицы не было. Разве что Анна Вырубова. Но роднее – точно не было. Даже вторую подругу-фрейлину Лили Ден Елизавете удалось настроить против Григория. Но сестре она сказала не с гневом, а почти с обидой:

– Ты даже ни разу с ним не встречалась, а повторяешь досужие сплетни!

– Мне достаточно того, что говорят о нём настоящие духовидцы. Я говорила с иноками в разных обителях…

На глазах Александры Фёдоровны выступили слёзы.

– Если бы у тебя был больной сын… – и тут же пожалела о несправедливом упрёке.

– У меня нет детей, Бог не дал, – с горечью напомнила Елизавета. – Но я воспитывала чужих как своих. И я хочу, чтобы ты знала, даже если я говорю что-то, то я говорю тебе… только тебе. Я… – она остановилась, подыскивая слова, – я с вами… И прежде всего с Алёшенькой…

Сёстры обнялись и какое-то время стояли так.

– Спасибо, дорогая, я знаю об этом, и Ники тебя очень любит… Поедем в госпиталь? Девочки уже заждались… – пригласила Александра.

– Поедем.

Александра вдруг снова остановилась и, взяв сестру за плечи, заглядывая ей в глаза, спросила на английском:

– Я знаю, что ты постоянно постишься и спишь на голых досках… Но правда ли, что ты носишь власяницу, а то и вериги? Я тебя обняла…

Елизавета устало вздохнула и ответила-перебила по-русски:

– И не нашла под платьем цепей? О том должен ведать один Бог. Важно не что мы носим и что мы едим, а что мы делаем. Пойдём, ты же сама сказала, что девочки ждут.