Читать книгу Романовы. Преданность и предательство - Сергей Козлов - Страница 15

В тёмном зале царил полумрак, и в полумраке царил один человек. Тот самый, что на равных разговаривал с премьер-министром Великобритании Асквитом. Нет, он был в этом зале, украшенном странной геометрической лепниной под высокими потолками, не один. Но он был здесь главный.

За длинным овальным столом сидели люди, одетые в до мелочей одинаковые фраки. Руки в белых перчатках они держали на столе. И головы у всех были повёрнуты, как у солдат на плацу по команде «равняйсь», в сторону мистера X. Тот же вовсе не командным, а вполне будничным голосом вещал:

– Господа, как вы заметили, Россия, как обычно, проявила себя на фронте «силой духа», как они это называют. Нас это устраивает, и нам необходимо её участие, но пора вернуть равновесие и остановить её. Это решение высшего совета. Думаю, что вам не следует напоминать банальную истину о том, что с такими, как русские, надо воевать не внешними силами, а изнутри, и лучше всего их собственными руками и руками их так называемых братьев. И нам надо готовить почву для вступления в войну нового лидера… Что там у нас?

Ответил ему один человек за столом, который, судя по всему, чувствовал себя несколько вольнее, чем остальные:

– После потопления турбохода «Лузитания», где находились американские граждане, Вильсон заговорил о международном праве. Но германские субмарины продолжат атаки по правилам неограниченной подводной войны.

– Хорошо, – похвалил то ли Вильсона, то ли докладчика мистер X. – Это совершенно правильное развитие событий. Обеспечьте необходимое сопровождение в газетах. И… пусть немцы пригласят в союзники мексиканцев. Повлияйте на это. Мексика, сами понимаете, под брюхом Америки, а нашим братьям там нужны кое-какие территории. И что, в конце концов, с этим мужиком Распутиным? Сколько можно слушать его пропаганду за мир? При этом он вмешивается в деловые отношения между нашими людьми. Я спрашиваю у наших братьев из России, сколько можно терпеть на авансцене лапотника, который заставляет плясать под свою дудку монархов и князей? – но затем мистер Х смягчился. – А теперь приглашаю всех на обед.

Все как один встали, чтобы перейти в другой, более светлый зал.

* * *

Только оставшись один, мистер X повеселел. В своём кабинете он с явным пренебрежением и нетерпением стянул со своих рук, покрытых старческими пигментными пятнами, белые перчатки. Перчатки принял камердинер. Аккуратно стал укладывать их на специальный поднос, но хозяин его одёрнул:

– Да бросьте вы эту бутафорию! Мне нужно пообщаться хоть с одним умным человеком. Позовите Луизу…

Камердинер удалился, а из соседней комнаты зазвенел колокольчик юного голоса:

– Дядя, вы меня звали?

Племянница была самым желанным гостем в его кабинете.

– Да, милая, я просто хочу поболтать с тобой… о науке… – мистер X буквально сиял.

Хрупкая девушка подошла ближе и улыбнулась:

– Я смогу сегодня поехать в Ковент-Гарден?

– Конечно, милая. Только не влюбляйся там в принца, они все ненастоящие, а ты не Золушка. Их предки махали мечами, а надо было делать деньги. Теперь они покупаются и продаются вместе с мечами, именами и даже вместе с честью. Родовая бутафория! – хохотнул старик.

– Вы же знаете, дядя, ближе вас у меня никого нет, – тихо сказала Луиза.

Старик окончательно растаял.

– Я купил тебе новейшие исследования по ботанике. Они ещё даже не изданы… – проворковал он – Ты единственная, кому от меня не надо денег, влияния, тебе даже нет дела до моего завещания!..

* * *

М^АЙ 1915 ^ГОДА В салоне Натальи Сергеевны Брасовой собирались всё те же лица. А чаще других – великие князья Кирилл Владимирович, Андрей Владимирович и Борис Владимирович. Приходил и великий князь Дмитрий Павлович, князь Феликс Юсупов и вездесущий Освальд Райнер. Приходили ещё князья крови – то Иоанн Константинович, то великий князь Александр Михайлович, а иногда заходил почитать свои стихи восторженный юный герой войны Владимир Палей. Его Наталья Сергеевна привечала больше других, не потому что он был романтик и красавец, а потому что, как и её сын Георгий, он родился от морганатического брака и не мог считаться членом императорской семьи. Но никто, в принципе, не отказывал ему в чести зваться внуком Александра Второго, как и многим другим наследникам подобных браков в Доме Романовых. Наталья же Сергеевна старалась держать в зоне своего женского обаяния прежде всего молодых, статных и красивых, потому что ей это нравилось. В этот раз послушать Палея пришёл и великий князь Михаил Александрович.

Палей, глядя именно на него, читал со сцены непривычные в этом салоне стихи:

Когда он закончил чтение, Михаил Александрович начал громко аплодировать и тут уж, нравится – не нравится, все были вынуждены подхватить. Смущённый Палей спустился со сцены, уступив место какому-то иллюзионисту с мраморно-бледным от грима, как у Пьеро, лицом.

– Ох, вам ещё жить и жить, Владимир Павлович, – покровительственно оценила последнее стихотворение Наталья Сергеевна.

– Как Бог даст, – потупился Палей.

А Михаил Александрович бросил на супругу взгляд, в котором блеснула ревность.

– Стихи вам нужны, чтобы смущать юных дам, граф? – спросил Дмитрий Павлович.

Палей вспыхнул негодованием, но сдержался. Ответил холодно:

– Я бы хотел писать, как великий князь Константин Константинович.

Тут все примолкли, потому как человека, пишущего под псевдонимом К.Р., никто не решился бы задеть даже словом. В самом начале войны Константин Константинович потерял своего сына, князя Олега, который был очень похож на юного Палея. Пули не спрашивали, какого рода и сословия человек. И теперь известный всему литературному миру К.Р. тяжело болел в своём родовом имении в Павловском…

В тяжёлую паузу вбросил перца Кирилл:

– Мда… Какие ещё ждут нас потери? Это только в штабе Николаши вслед за ним не понимают, что сейчас немцы совершают не отвлекающий манёвр под Горлицами, а настоящий прорыв! Это может кончиться очередной катастрофой… Полагаю, не одному мне приходит в голову мысль, что нужно что-то менять и на престоле необходим решительный, а главное, уважаемый человек.

Михаил, догадавшись, куда клонит Кирилл, резко оборвал его:

– Я бы не хотел участвовать в подобных разговорах!

Далее Михаил говорил тихо, только для Кирилла:

– Я нарушил своё обещание императору, впрочем, как и ты, Кирилл, да, это любовь, это наш выбор, но это не повод плести против него интриги, хуже того – заговоры…

В этот раз Кирилл уже не смутился, а с лёгкой прохладцей в голосе резюмировал:

– Надеюсь, Миша, наш разговор – это наш разговор. Я просто высказал своё мнение…

Михаил ответил тем же тоном:

– Не следует мне напоминать об этом. Или я похож на жалобщика и доносчика? Я же понимаю, почему в вашей семье не любят Ники… Марии Павловне не даёт покоя само имя Александры Фёдоровны. Или напомнить тебе, кто дал команду стрелять 9 января? Генерал-губернатор Петербурга великий князь Владимир Александрович. Он подвёл императора, а сам развлекался в салонах…

Он не стал договаривать, поднялся и направился к Наталье, которая отошла дать какие-то распоряжения по залу.

Кирилл Владимирович, Борис Владимирович и Андрей Владимирович проводили его тревожными взглядами. Они знали, чего не договорил Михаил. За всем этим скрывалось противостояние их матери Марии Павловны и Александры Фёдоровны. Как раз Мария Павловна благословила в 1905 году своего старшего сына Кирилла на брак с Викторией Фёдоровной, которая ещё недавно была замужем за братом императрицы. На брак этот Николай Александрович высочайшего разрешения не давал, а ведь Кирилл был следующим после Михаила наследником престола России. По сути, и Кирилл, и Михаил в буквальном смысле пренебрегли интересами династии и страны. Разница была в том, что последний хотя бы понимал это и вместе с любовью к Наталье Сергеевне его не оставляло чувство вины перед братом.

За всем этим из своего угла в зале внимательно следил Райнер. К нему и подошёл князь Феликс Юсупов после того, как удалился Михаил.

– Этот хотя бы не слушает взбалмошного старца и умеет радоваться жизни, – резюмировал он увиденную сцену.

Оба они подошли к Владимировичам, и Райнер почувствовал, что пришло его время.

– Всё меняется, господа, меняются и люди. Если я правильно помню, первым царём династии был Михаил, – со значением сказал он.

Все с интересом посмотрели на англичанина. Ход его мыслей им явно нравился. Всем, кроме Палея. И Райнер их не разочаровал:

– Обстоятельства могут сложиться так, что, скажем, новый этап истории России начнётся с нового Михаила. В этом даже можно усмотреть, как вы говорите, Промысл Божий. И в любом случае надо говорить с главнокомандующим – великим князем Николаем Николаевичем.

– Да, надо говорить с Николашей… – первым согласился Андрей Владимирович.

– Николаша, хоть и тщеславен, но… вряд ли… А вот с генералом Алексеевым говорить надо, – задумчиво, но весьма точно подметил Дмитрий Павлович.

Райнер умело ушёл в сторону. В принципе, происходившее за этим столом уже можно было назвать плетущимся заговором. И англичанину лучше было в таком случае хотя бы формально оставаться в стороне. А так, он ничего особенно не сказал, не сделал, просто напомнил великим князьям и князьям крови, что в любой такой задумке неплохо бы опираться на армию. Во всяком случае, на генералитет.

* * *

Пока в салонах, редакциях газет и потайных кабинетах одни решали судьбы мира и России, другие любили и умирали. Причём одно не мешало другому. Разве что любовь бывала порой более безнадёжной, чем даже смерть. Во всяком случае так думал ротмистр Дмитрий Малама, который пришёл попрощаться в парк Царскосельского госпиталя Её Величества с той, кого любил, но даже себе в этом боялся признаться. На руках у него был очаровательный щенок французского бульдога по имени Ортино. А рядом стояла великая княжна Татьяна Николаевна, для которой он и принёс этот живой подарок. Подарок в его руках время от времени пищал, поскуливал и неуклюже ворочался.

– Ой, какой миленький! – растаяла Татьяна, рассматривая щенка, но вспомнила о главном: – Когда вы обратно на фронт?

Малама ответил по-уставному:

– Завтра, Ваше Высочество…

Татьяна поморщилась, услышав титулование, Малама тут же исправился:

– Простите, Татьяна Николаевна, забыл правила госпиталя…

Татьяна смотрела на него с нежной улыбкой. Она понимала, что с её стороны это безнадёжное увлечение, но ей так не хотелось даже ненадолго отпускать этого статного, высокого молодого человека с удивительными светло-серыми глазами, которые излучали не какое-то страстное обожание, а готовность умереть за своего ангела, потому как даже с формулировкой «предмет любви» этот офицер не согласился бы. Тем более ей не хотелось отпускать его на фронт, где, в сущности, у него будет в основном три вида деятельности: защищать, выживать, умирать… Нет, и ещё один – убивать. А теперь он стоит со смешным щенком на руках, сам смешной и вовсе не похожий на отважного воина.

Растерянный Малама вспомнил, что носом в его ладонь тыкается Ортино.

– Вот, принёс вам подарок. Хотел передать через Анну Александровну, а потом решил, что сам. Но вы скажите родителям, что я его передал. Не хочу, чтобы…

Татьяна перебила:

– Не волнуйтесь…

Она нежно взяла щенка на руки.

– Какой он забавный, – ткнулась своим носом в маленькую мокрую пуговку носа Ортино.

Тот с благодарностью за доверие с французской галантностью лизнул очаровательный носик наследницы русского престола. Татьяна засмеялась. Малама тоже. Щенок заволновался, всё ли он правильно сделал, а может, просто захотел в туалет, и великая княжна опустила его на землю. А он, словно выполняя обещание, напрудил лужицу.

Татьяна и Дмитрий засмеялись. Но потом офицер сосредоточился и выпалил:

– Я должен вам сказать, потому что может случиться, я уже никогда не смогу этого сказать… – Малама снова растерялся, опустил глаза. – Вы прекрасны, Татьяна Николаевна. Наверное, я даже не имею права об этом говорить, но… вот так уйти… тоже не могу… Анна Александровна посоветовала… Сказала, что я за эти слова не получу пощёчину и не буду разжалован… Хотя последнее меня не пугает.

Татьяна взяла его руки в свои, на большее не решилась. Окна всего госпиталя смотрели на них. И более всего она боялась взгляда матери из одного из этих окон. Наклонилась, взяла Ортино на руки.

– Я вам благодарна… – тихо, ласково и честно ответила она. Качнулась в сторону Маламы… и сразу отступила. Будто всё же чувствовала, что на них кто-то смотрит. А смотрела на них с умилением и печалью Александра Фёдоровна с неуместной амбарной книгой в руках. От увиденного она нервно покусывала губы. Госпитальный любимчик и самая открытая для неё дочь… Они ещё продолжали о чём-то говорить, затем Татьяна протянула Дмитрию руку, тот вдруг по-рыцарски опустился на колено, нежно поцеловал её, потом встал, кивнул, повернулся и почти строевым шагом направился к воротам. Александра Фёдоровна осенила его вслед крестным знамением. То же самое, будто эхо матери, сделала Татьяна Николаевна. И совсем из другого окна движение их повторила её старшая сестра Ольга.

* * *

– Оля, там в операционной требуется помощь… Кого ты там высматриваешь? – Мария в любую ситуацию врывалась, как быстрый эсминец в бухту. – А! Малама хорошенький поехал воевать? Скоро и Настиного солдатика выпишут. Представляешь, она ему и всей их палате уже пять книг прочитала!

Ольга повернулась к сестре, подмигнула:

– Я всегда верила в силу русского слова…

– А я всегда хотела почитать твои стихи, – хитро прищурилась вдруг Мария.

– Как-нибудь… – смутилась Ольга. – Пойдём, ты же сама говорила, нас ждут в операционной.

Мария театрально вздохнула:

– Пойдём, а то сейчас наша егоза сама прибежит туда помогать.

Но егоза Анастасия никуда бежать не торопилась. Она как раз убедила рядового Николая Ильина, что и он может быть д’Артаньяном, читая ему о приключениях мушкетёров. Она понятия не имела, что популярного во всём мире Дюма, по большому счёту, «пустил» к русскому читателю её прадед-реформатор Александр Второй, Освободитель. Роман вышел в 1866 году. И хотя при Николае Первом перевод тоже выходил (причём первый) и ставились даже пьесы Дюма, но сам император по каким-то причинам плодовитого автора недолюбливал. Возможно, из-за его раннего романа «Учитель фехтования», который он запретил, но, видимо, не очень строго, потому что роман читали, пусть и на французском, но даже в семье самого императора. В романе, как известно, помимо француза, героями были и декабристы. Впрочем, он мог его не любить и по той простой причине, что Дюма не особенно утруждал себя изучением русской ономастики и русского быта и порой попросту врал. Но в романтизме и увлекательности сюжета равных Дюма по сию пору не было. Потому в семье Николая Второго Дюма полюбили.

– Я бы этого Рошфора пришпорил! – искренне и громко переживал Ильин, под улыбки соседей по палате.

Но и они порой не выдерживали и вступали в битвы с гвардейцами кардинала Ришелье, едва сдерживая непереводимые на французский язык русские слова в обществе Анастасии Николаевны. Но были и такие, кто специально уходил на перекур, чтобы уже в более перчёных выражениях «мыть кости» французским королям и графьям, а заодно и своим офицерам и генералам, а там и…

– Чего её слушать? Почитает и во дворец, пирожные кушать.

– Я тут валяюсь, а у меня там земля стынет, Антонина моя диктовала почтарю, что не управляются… Голодать будут.

– Я слышал, что французскому королю народ башку отрубил на специальной штуке такой. Гильтина, что ли?..

* * *

Между тем Григорий Ефимович получил в Покровском под Тюменью телеграмму от Мамы (как он называл императрицу, и в этом не было никого панибратства, а лишь народное понимание места русской царицы в общественной иерархии). Как получил телеграмму, так и заперся в спальне, долго молился перед образами, а потом точно окаменел, сидя на кровати с той телеграммой в руках. В таком виде его и застала Матрона.

– Ну так ты скажешь, что там? – поинтересовалась она, не страшась отцовского гнева.

Распутин не любил, когда его отвлекали от пророческих видений. Но он вздохнул и совсем буднично ответил:

– Мама пишет, что взяли важную крепость и большая победа. Чтобы я молился о них.

Матрона, тут же потеряв к телеграмме интерес, посетовала:

– Ааа… А я думала, тебя обратно ко двору зовут.

– Не зовут. Но ехать надо. Не победа это. Не понимают они. Измена уже созрела. И немец вот-вот так вдарит… – он поднялся, в сердцах скомкал телеграмму. – Ехать надо, Мотя, ехать! То ли ещё будет, то ли ещё будет! Они же, шельмецы, что удумали, враги Папины, которые друзьями зовутся, они сделают так, что снарядов у наших не будет, а те, что и будут, через раз разрываться станут. А всё для чего? Всё для того, чтобы во всём их обвинить. Папу и особенно Маму! Ехать надо… И понимаю, что сейчас не ко двору буду.

– Так, может, и подождёшь до зимы, может, когда всё у них покатится, как ты говорил, тогда и тебя услышат?

Распутин задумчиво посмотрел на дочь.

– А, может, ты и права, дочка. Успею ещё в гадости вдоволь наплескаться… – бросил он пронзительный взгляд в окно, словно там можно было увидеть тех, к кому он обращался. – Никому веры нет, никому! И у тех, кто его не предаст, хата с краю будет!

– Да так ли уж всё худо?! – с сомнением всплеснула руками Матрона.

Распутин молча упал на колени перед иконами в красном углу, где тускло мерцала лампадка. Матрона пожала плечами, на всякий случай тоже перекрестилась и ушла. Вместо неё заглянул сын Дмитрий:

– Бать, может, надо чего?

Но ответа не дождался и тоже ушёл. Набожная Прасковья Фёдоровна вообще в такие часы досаждать мужу глупыми вопросами не решалась, а младшая Варя, что редко видела отца, подходила только, когда он звал, чтобы её приласкать или одарить гостинцем.

В газетах могли над Григорием Ефимовичем смеяться и не верить, но в семье, разумеется, не раз сталкивались с проявлениями его дара, как и во всём селе Покровском. Наверное, он был единственным, на кого слова Спасителя «несть пророка в отечестве своём» не распространялись. Земляки Распутина уважали, даже когда он стал Новых, получив довесок к фамилии, потому как не отказывался он ни советом помочь, ни деньгами, ни даром своим – совершенно бескорыстно.

* * *

К весне 1915 года русская армия стала испытывать «снарядный голод». Да и стрелкового оружия не хватало… Странно, но хвалёные товарно-денежные отношения, что называется, не сработали. Более того, союзники нагло перестали выполнять свои обязательства по поставкам вооружений, хотя получали за это огромные деньги от России. Сначала Соединённые Штаты, а потом и Франция… И, как водится при товарно-денежных отношениях, даже на поставках собственной, русской промышленности грели руки столько предпринимателей и чиновников, что, несмотря на огромные государственные заказы, до фронта мало что доходило. И именно те, кто больше всех воровал, обвиняли в этом саботаже царскую семью и даже тобольского крестьянина Григория Ефимовича Распутина. Оборудованные Романовыми госпитали и санитарные поезда, закупки оружия в расчёт не брались.

Дмитрий Малама на себе почувствовал, что деньги и патриотизм это плохо совместимые категории. Во всяком случае многие из тех, кто с высоких трибун восклицал о патриотизме, не забывали наживаться на той самой войне, отчего до фронта доходило далеко не всё, что отправляло в армию государство и даже лично семья Романовых.

Во время атаки на вражеские позиции полк улан попал под шквальный огонь вражеской артиллерии, и шрапнель просто выкашивала всадников и коней. Атака вот-вот должна была захлебнуться. Эскадрон Маламы атаковал по правому флангу через подлесок, где прицельная стрельба была затруднена, и потому нёс меньшие потери. Как раз позади стояла батарея поддержки. Ротмистр развернул коня и бросился именно в ту сторону. Там он застал непонятную картину.

Солдаты и молодой офицер-артиллерист у 76-миллиметровых орудий молча с печалью смотрели на происходящее на поле – как уланы идут с пиками на пушки и пулемёты.

– Почему молчите?! – вздыбил коня Малама. – Где поддержка?! Нас же в упор! Шрапнелью! Почему дивизион молчит?! Ваша батарея почему молчит?!

От орудия ему навстречу поднялся взволнованный молодой поручик конной батареи, козырнул:

– Поручик Ольховский. С кем имею честь?

– Штабс-ротмистр Лейб-Гвардии Уланского Её Императорского Величества Александры Фёдоровны полка Дмитрий Малама.

– Всё, что я могу сделать, господин штабс-ротмистр, это бросить своих людей в атаку пешим строем. Думаю, пользы от этого будет мало. Хотя готов прямо сейчас, нам смотреть на этот разгром уже невозможно, – сухо ответил офицер.

– Поручик, орудия у вас зачем?!

– Вот, посмотрите… – Ольховский стал пинать пустые ящики из-под снарядов. – На каждое орудие осталось по три снаряда.

Строгий приказ расходовать только при наступлении противника. И то… – опустил глаза, – на пятнадцать их залпов мы сможем ответить одним… если успеем.

Малама снова поднял коня на дыбы, разворачиваясь.

– Ээ-эх! Да как же так-то… – и с разворота бросился вскачь обратно.

Контратака улан удалась. Они даже достали одну батарею противника, и шансов сдаться у вражеских канониров не было: их безжалостно поднимали на пики на полном скаку и рубили шашками. Но потерь среди товарищей Маламы могло быть кратно меньше. Кратно…

* * *

Это был тот редкий случай, когда император вышел из себя.

Военный министр Сухомлинов, подавленный и растерянный, стоял перед ним, как провинившийся унтер. Император, заложив руки за спину, мерил кабинет шагами. Николай Николаевич, главнокомандующий, сурово смотрел на Сухомлинова.

– Итак, Владимир Александрович, что с обеспечением фронта?! Я так и не услышал толкового объяснения. Вы понимаете, что под угрозой результаты всех наших побед и жертв на Юго-Западном фронте?

Сухомлинов крутился на месте, дабы оставаться лицом к государю:

– Понимаю. Но это саботаж, Ваше Величество. Других объяснений у меня нет.

Николай Николаевич едко подбросил дров в костёр:

– Лучше скажите, господин военный министр, сколько денег ушло в карманы ваших друзей на закупках для фронта?! Я вас поддерживал в 1912 году, когда вы утверждали, что война неизбежна. Вы сами проверяли готовность частей… Что случилось теперь?!

– Ваше Императорское Величество, я… я готов сам хоть завтра на фронт.

Николай прищурился:

– Вы ещё три года назад докладывали о нашей полной готовности, а что теперь, Владимир Александрович? Теперь, когда боеприпасы нужны как воздух?! Мне французы говорят, что только наши петроградские заводы способны обеспечить фронт. Я понимаю, что у нас не хватает своих сил, понимаю, почему вы разместили заказы за границей, но почему вы не добились их выполнения?

Николай Николаевич снова добавил:

– Земгор и товарищи нашего министра руки на этом грели. Оно ведь как: кому война, а кому мать родна. Так у нас в народе говорят.

Сухомлинов почти взмолился:

– Ваше Величество! Наши американские партнёры были всегда точны. Ведь это известные по всему миру Винчестер, Ремингтон, Вестингауз… Но заказ на винтовки выполнил только Винчестер. Остальные под разными предлогами заказ не выполнили, даже свернули сотрудничество с нами…

– Это после того, как год назад мы отправили к ним две тысячи лучших инженеров для обустройства тяжёлой промышленности… Хороша благодарность, – горько резюмировал император.

Главнокомандующий со своей сухой высоты напомнил:

– Винтовка Мосина – самая лучшая и безотказная. Зачем было доверять американцам?

Сухомлинов потупился.

– Не скажу, что Путилов на своём заводе расстарался… И многие другие наши заводчики срывают поставки… – Сухомлинов подбирал слова для обвинения крупного промышленника. – Они будто тоже участвуют в саботаже. А наш представитель в Америке, профессор Артиллерийской академии Сапожников докладывает из-за океана, что причина срыва поставок туманна и неясна… и… там очень сильно немецкое влияние.

– А вы бы ещё немцам винтовки и снаряды заказали! – воскликнул Николай Николаевич. – А что?! У них замечательное оружие. Вот они бы нам поставили! И знаете, от кого мы в первую голову ждём предательства?! Нет, не от всяких там левых, а от тех, кто кричит о патриотизме, собирает деньги и пожертвования, но львиную долю оставляет у себя в кармане. А потом обвиняет ваше же правительство, господин военный министр! Своего заместителя Кузьмина-Караваева вы выгнали со службы, когда он вам прямо сказал, что снарядов будет не хватать… – главнокомандующий отошёл к окну. Было видно, как ходят желваки у него на скулах.

Сухомлинов, продолжая крутиться на месте, совсем опустил голову. Над ним, помимо прочего, висело громкое дело недавно повешенного за предательство полковника Мясоедова. Сухомлинову чудом удалось остаться хотя бы формально в стороне, и помог ему в этом их общий с Мясоедовым друг Александр Альтшиллер, как помог он военному министру устроить развод его будущей жены… Но как только «запахло жареным», Альтшиллер умчался в Европу, где и растворился. Начальник военной разведки Монкевиц найти его там не мог или не хотел, а Ерандаков не доверял никому, даже военному министру. Потому Сухомлинов остался сам за себя, утопая во всеобщем остракизме, с лёгкой руки бывшего председателя Государственной Думы Гучкова. А ведь Мясоедов даже стрелялся с обвинившим его в шпионаже Гучковым. Но промахнулся, а Гучков выстрелил в воздух… Тогда в воздух, а вот теперь попал в Сухомлинова.

– Но ведь мы обратились к нашим партнёрам… союзникам… – жалко пытался оправдываться Владимир Александрович.

– У нас нет верных партнёров и быть не может, – почти повторил знаменитые слова своего отца государь, – хотя мы выполняли и будем выполнять наши союзнические обязательства. И… – император, наконец, остановился, впился взглядом в поникшего Сухомлинова, – вам не кажется, Владимир Александрович, что кому-то очень выгодно организовать снарядный голод, о чём мне не раз докладывали Татищев и Ерандаков. Почему на складах снаряды есть, а на фронте нет? Мне докладывают, что нет солдатских сапог, а весь Петроград ходит в солдатских сапогах! Больше шестидесяти миллионов пар! Их десяти армиям не стоптать! Что это, Владимир Александрович?!

Николай Николаевич сквозь зубы бросил:

– Это не просто саботаж, это предательство!

Он с удовольствием и праведным гневом добивал своего старого врага Сухомлинова.

Император пронзил военного министра своим известным в придворных кругах долгим серым взглядом. Тихо сказал:

– Я вынужден буду думать о вашей отставке, Владимир Александрович. Вы свободны.

Вспотевший и окончательно расстроенный Сухомлинов спешно покинул кабинет.

Николай Николаевич сказал ему вслед:

– Давно надо было. Легко хвастаться победой у Босфора и совсем другое дело… Ах, о чём я… Надо больше твёрдости, – он почти с вызовом посмотрел на императора, лицо которого не изменило своего выражения, потому что он помнил, как в 1912 году его дядя – нынешний главнокомандующий и Сухомлинов пели дуэтом одну партию. В этом же кабинете… Только в тот день рядом был ещё и Распутин.

* * *

Император уже не помнил, как и зачем Распутин оказался в его кабинете, когда туда явились Николай Николаевич и Сухомлинов. Тем более не помнил, почему он «друга семьи» не отослал, а просто попросил выйти в смежную комнату, потому как речь сразу зашла о ситуации на Балканах и возможной войне…

– Вступить в балканскую войну сейчас – это значит сработать на упреждение, – с железной уверенностью говорил в 1912 году Сухомлинов.

– Поддерживаю, – вторил ему Николай Николаевич и, скорее всего, это была его мысль, а не мысль военного министра. – Если немцы попытаются вмешаться, мы напомним, как ровно сто лет назад наши войска вошли в Берлин.

– Поймите, Ваше Величество, эта война рано или поздно будет, – убеждал министр.

Николай Александрович такого мнения о быстрой победе не разделял.

– Я вообще против войн, – напомнил он. – И… мы не готовы. Армию необходимо достойно вооружить. Более того, Белград и София не очень-то нас услышали, как будто и не было моего обращения к ним. Одно дело, когда речь идёт о защите веры и единокровных братьев, и совсем другое, когда они преследуют корыстные интересы.

– Но нас всё равно втянут в балканский котёл… – попытался снова заговорить Сухомлинов, но император посмотрел на него задумчиво, затем на дядю и глухо сказал:

– Идите… Я должен подумать…

Сухомлинов кивнул и двинулся к дверям. А великий князь какое-то время раскачивался на подошвах подчёркнуто недовольно, будто искал ещё какие-то слова убеждения для венценосного племянника, но под спокойным и взвешенным взглядом серых глаз императора неожиданно растерялся и вышел следом за военным министром.

И вдруг Распутин, который до этого недобро сверкал глазами в соседней комнате, вышел оттуда быстрым шагом и упал перед Николаем на колени:

– Не слушай их, государь, Христом Богом молю! От войны беда будет! По всей России бунт пойдёт. Крови будет много! С немцем мир держать надо. Там, – он ткнул пальцем в окно, – в Европе той привыкли нашими руками воевать и жар загребать. Но нынче они нам могилу готовят…

До сих пор Распутин о военных делах ничего не говорил. Император посмотрел на него нерешительно:

– Встань, Григорий, встань, я прошу…

– Буду тут на коленях стоять и молить, пока не скажешь, что в войну не ввяжешься, – упёрся Григорий.

Николай взвешенно, тихо, но твёрдо сказал:

– К войне мы ещё не готовы. Ещё многое надо сделать для армии…

Распутин вздохнул с облегчением и размашисто осенил себя крестным знамением, лишь потом медленно поднялся с колен. Низко поклонился императору:

– Попомни моё слово: они все тебя предадут. И ближние, и кто подальше. И Россия им неважна, а уж народ и того более. И война та будет не ради войны…

Николай как бы равнодушно отмахнулся:

– Иди, Григорий.

А ведь было ещё письмо Дурново!..

* * *

Именно за этой папкой послал старого слугу Николай Александрович. Ему захотелось заново перечитать это показавшееся когда-то странным послание. Почему-то ничего не сведущий в этих делах камердинер Чемодуров помнил папку с запиской бывшего министра внутренних дел Петра Николаевича Дурново. Наверное, в памяти его отложилось, как нервничал (что бывало с ним редко) император во время чтения бумаг из этой папки.

Потому старый слуга быстро нашёл её в библиотеке. Император кивнул ему, желая остаться в одиночестве, чтобы спокойно погрузиться в чтение. Он быстро выхватывал взглядом нужные абзацы в хорошо знакомом документе:

«Центральным фактором переживаемого нами периода мировой истории является соперничество Англии и Германии. Это соперничество неминуемо должно привести к вооружённой борьбе между ними, исход которой, по всей вероятности, будет смертельным для побеждённой стороны. Слишком уж несовместимы интересы этих двух государств, и одновременное великодержавное их существование, рано или поздно, окажется невозможным…

Германия может вызвать восстание в Индии, в Южной Америке и в особенности опасное восстание в Ирландии, парализовать путём каперства, а может быть, и подводной войны, английскую морскую торговлю и тем создать для Великобритании продовольственные затруднения, но, при всей смелости германских военачальников, едва ли они рискнут на высадку в Англии, разве счастливый случай поможет им уничтожить или заметно ослабить английский военный флот. Что же касается Англии, то для неё Германия совершенно неуязвима. Всё, что для неё доступно, – это захватить германские колонии, прекратить германскую морскую торговлю, в самом благоприятном случае – разгромить германский военный флот, но и только, а этим вынудить противника к миру нельзя. Несомненно поэтому, что Англия постарается прибегнуть к средству, не раз с успехом испытанному, и решится на вооружённое выступление не иначе, как обеспечив участие в войне на своей стороне стратегически более сильных держав…

В каких же условиях произойдёт это столкновение и каковы окажутся его вероятные последствия? Основные группировки при будущей войне очевидны: это Россия, Франция и Англия, с одной стороны, Германия, Австрия и Турция – с другой.

Более чем вероятно, что примут участие в войне и другие державы, в зависимости от тех или других условий, при которых разразится война…»

– Он знал это ещё зимой прошлого года… – прокомментировал вслух император.

Снова погрузился в чтение:

«Главная тяжесть войны, несомненно, выпадет на нашу долю, так как Англия к принятию широкого участия в континентальной войне едва ли способна, а Франция, бедная людским материалом, при тех колоссальных потерях, которыми будет сопровождаться война при современных условиях военной техники, вероятно, будет придерживаться строго оборонительной тактики. Роль тарана, пробивающего самую толщу немецкой обороны, достанется нам, а между тем, сколько факторов будет против нас и сколько на них нам придётся потратить и сил, и внимания…

В этом отношении нужно прежде всего отметить недостаточность наших военных запасов, что, конечно, не может быть поставлено в вину военному ведомству, так как намеченные заготовительные планы далеко ещё не выполнены полностью из-за малой производительности наших заводов. Эта недостаточность огневых запасов имеет тем большее значение, что при зачаточном состоянии нашей промышленности мы во время войны не будем иметь возможности домашними средствами восполнить выяснившиеся недохваты, а между тем с закрытием для нас как Балтийского, так и Чёрного морей ввоз недостающих нам предметов обороны из-за границы окажется невозможным.

Далее неблагоприятным для нашей обороны обстоятельством является вообще чрезмерная её зависимость от иностранной промышленности, что, в связи с отмеченным уже прекращением сколько-нибудь удобных заграничных сообщений, создаст ряд трудноодолимых затруднений. Далеко недостаточно количество имеющейся у нас тяжёлой артиллерии, значение которой доказано опытом японской войны, мало пулемётов. К организации нашей крепостной обороны почти не приступлено, и даже защищающая подступ к столице Ревельская крепость ещё не закончена…».

Николай не отрывался от текста. Он даже не заметил, как в кабинет вошла Александра Фёдоровна.

– Я помешала, Ники?

– Нет, дорогая, я снова читаю меморандум Дурново. Если ты помнишь, я тебе рассказывал… Григорий ведь говорил то же самое, только по-своему… А Пётр Николаевич – это искренне преданный человек. Один из очень немногих. Вот послушай, – и, не дав супруге даже подготовиться, продолжил чтение вслух, скорее, для себя самого:

«Жизненные интересы России и Германии нигде не сталкиваются и дают полное основание для мирного сожительства этих двух государств».

Николай остановился, перепрыгнул далее.

– А потом он говорит, что единственным призом в случае победы будет для нас Галиция. Вот… – и продолжил читать с листа:

«Нам явно невыгодно во имя идеи национального сентиментализма присоединять к нашему отечеству область, потерявшую с ним всякую живую связь. Ведь на ничтожную горсть русских по духу галичан сколько мы получим поляков, евреев, украинизированных униатов? Так называемое украинское, или мазепинское, движение сейчас у нас не страшно, но не следует давать ему разрастаться, увеличивая число беспокойных украинских элементов, так как в этом движении несомненный зародыш крайне опасного малороссийского сепаратизма, при благоприятных условиях могущего достигнуть совершенно неожиданных размеров».

Снова поднял глаза на супругу.

– Звучит даже как предупреждение будущим поколениям. Мазепинское движение… Брусилов уже жаловался, что на Юго-Западном фронте часто сталкиваются малороссы с обеих сторон… И, как и Григорий, Дурново предупреждает об опасности для обеих монархий. Насколько я знаю, Вилли читал этот документ… Послушай ещё:

«Крестьянин мечтает о даровом наделении его чужою землёю, рабочий – о передаче ему всего капитала и прибылей фабриканта, и дальше этого их вожделения не идут. И стоит только широко кинуть эти лозунги в население, стоит только правительственной власти безвозбранно допустить агитацию в этом направлении, Россия, несомненно, будет ввергнута в анархию, пережитую ею в приснопамятный период смуты 1905–1906 годов. Война с Германией создаст исключительно благоприятные условия для такой агитации. Как уже было отмечено, война эта чревата для нас огромными трудностями и не может оказаться триумфальным шествием в Берлин. Неизбежны и военные неудачи – будем надеяться, частичные, неизбежными окажутся и те или другие недочёты в нашем снабжении. При исключительной нервности нашего общества этим обстоятельствам будет придано преувеличенное значение, а при оппозиционности этого общества всё будет поставлено в вину правительству».

Николай замолчал. Александра же слушала не очень внимательно, потому как пришла по своему делу. Однако зацепилась за последние слова:

– Уже поставлено, Ники… Вот, посмотри. Я захватила свежие газеты… Просматривала утром. Как они смеют печатать такую омерзительную пошлость?!

Николай бегло глянул на страницу, лицо его чуть заметно дёрнулось:

– Не в первый раз.

Александра же снова наступила на больную мозоль:

– Вот так они и нашего друга травят. Может быть, нам пригласить его обратно?

Николай Александрович внимательно посмотрел на супругу. Как всегда, только она, да и то с трудом, могла понять, что происходит в его душе. После короткой паузы он ответил:

– Ещё не время… И нам особенно сейчас не нужны излишние слухи и пасквили в печати… подобные этой мерзости, – он с негодованием посмотрел на первую полосу либеральной газеты с карикатурой на его семью. – Григорию въезд в столицу запрещён, – тихо, но твёрдо напомнил он супруге.

Александра Фёдоровна спорить не посмела. Просто взяла Николая за руку:

– Я здесь. Я с тобой. Я рядом.

К просьбе «вернуть друга» она вернётся ещё не раз. И Николай Александрович понимал, почему она так неуверенно чувствует себя без него. Причиной тому была болезнь Алёши, с которой Григорий справлялся, заговаривал, замаливал её… Это видели и лейб-медики, и учителя, и слуги. Но этого не видели и не хотели знать за пределами дворца.

* * *

Райнер с трудом смог договориться через великого князя Дмитрия Павловича о свидании с секретарём великого князя Михаила Александровича. Николай Николаевич Джонсон упреждающе не видел в их встрече никакого смысла. Тем не менее теперь они вместе шли по опавшему яблоневому цвету, и со стороны могло показаться, что именно неспешное хождение по нежным лепесткам доставляет им удовольствие. Между тем вряд ли кто-то мог догадаться, что английский англичанин никак не может подобрать ключ к англичанину русскому. Внешне они даже были похожи, но внутри…

– Мистер Джонсон, я понимаю, что вы не просто секретарь великого князя, вы его друг… – подкрадывался Райнер.

– Я бы попросил вас, мистер Райнер, называть меня русским именем Николай, – сухо ответил Джонсон.

– Понимаю, Николай Николаевич, но ваш отец был… – поторопился согласиться англичанин.

– Мой отец – русский офицер! И я православный, – снова упредил Николай Николаевич.

– Но, право же, вы позволяете Михаилу Александровичу называть вас Джонни.

– Он друг. Я же не называю вас Оззи…

Райнер знал, что у русских понятие «друг» иногда выражает даже более тесные узы, чем «брат». Хотя и у англосаксов такое случается.

– Простите, но я тоже могу стать для вас другом, если, конечно, вы позволите, – он испытующе посмотрел на Николая.

Тот выжидательно молчал. Райнер продолжил:

– Вы же понимаете, что моё предложение для великого князя – это не моё личное предложение. А дела на фронте складываются не лучшим образом.

– А вы, в свою очередь, прекрасно знаете, что всей Европе никогда не справиться с Россией, – спокойно парировал Джонсон. – Поэтому неудачи на фронте в большей степени имеют внутреннее происхождение.

– Внутренний характер могут носить и те обстоятельства, благодаря которым русский престол попадёт под угрозу, и тогда, возможно, великому князю Михаилу всё равно придётся принимать решение. И мне бы хотелось, чтобы вы организовали мне встречу с Михаилом Александровичем…

Джонсон выдержал паузу независимого человека.

– Я же понимаю, о чём пойдёт разговор – о регентстве великого князя над Алексеем, и считаю оскорбительным даже обсуждение этой темы!.. Это предательство!.. – Джонсон гневно посмотрел на Райнера. – Я знаю великого князя со времён училища. Честь для него не пустое слово. А Россия – тем более.

– Я друг России, – Райнер очень старался произнести эту фразу как можно искреннее, но у него не получилось. – Как минимум союзник. Я всей душой переживаю за происходящее. Но… вашего друга великого князя любят и уважают в высшем свете. И…

– Мы с вами прекрасно знаем, что нет более ненадёжных людей, чем в том самом высшем свете, – вернул Райнера на землю Джонсон. – И даже если вы искренне переживаете за российские дела, вы так или иначе выполняете задание тех, кто вас послал… – он испытующе посмотрел на собеседника.

Райнер в этот раз принял его взгляд с хладнокровным спокойствием.

– Хорошо. Я скажу вам напоследок, Николай Николаевич, что вы всегда можете рассчитывать на меня. Мало ли что, кажется, так у них… – тут же исправился, – так у вас говорят. Не посчитайте зазорным обратиться ко мне за помощью. И убедите в этом великого князя, если наступит такое время.

– Благодарю вас, мистер Райнер.

Оба откланялись и разошлись в разные стороны уже навсегда.

Райнер только буркнул себе под нос с досадой:

– Ох уж эта загадочная русская душа. Оказывается, она ещё и заразна…

* * *

В конце апреля 1915 года немецкая и австрийская армии начали большое наступление, масштаб которого не сразу смогли оценить в Генеральном штабе, а вот масштаб последовавшего отступления оценили сразу, назвав его «Великое отступление русской армии». Отправной точкой стал германо-австрийский прорыв под Горлицами-Тарновым. И это притом, что Германия и Россия несли на себе основное бремя войны. В Германии ещё в конце 1914 года были введены продуктовые карточки на хлеб и молоко, а российский фронт к началу 1915 года стал остро нуждаться в боеприпасах, амуниции и оружии. И если на Западном фронте воюющие стороны перешли к затяжной позиционной войне, то на востоке Германский штаб опасался нового удара русских армий с попыткой проникнуть вглубь Германии. Потому на Восточном фронте происходили главные события. Кроме того, с весны Россия вынуждена была держать фронт с Турцией, которая вступила в войну на стороне Центральных держав. И только император Николай Александрович понимал важность и значение Кавказского фронта и возможной операции на Чёрном море, где русский флот имел преимущество. На эту операцию очень рассчитывал британский лорд Китченер, но в ней не торопилась принять участие ослабевшая Франция. Странно, но именно эту операцию не поддержал главнокомандующий – великий князь Николай Николаевич. А её успех гарантировал ослабление позиций врага на всех фронтах… В кулуарах поговаривали, что на его решение повлияло мнение французов. Именно с французского фронта были сняты 14 дивизий, пополнивших 11-ю армию Макензена на востоке… 572 его орудия против 130 русских, которые могли расходовать не более 10 снарядов в день, при неограниченных запасах у противника. У Горлиц к тому же немцы сосредоточили силы, трёхкратно превышавшие силы русских армейских корпусов. Несмотря на героизм русских войск, им пришлось отступать, пробиваться через окружение, как это было с дивизией Корнилова, который тяжелораненым попал в плен… А Макензен выходил уже в тыл Юго-Западного фронта, где весь удар приняла на себя 8-я армия генерала Брусилова… Командующий Юго-Западным фронтом генерал Иванов показал свою полную беспомощность. Французы сделали вид, что пытаются помочь союзникам, и 9 мая 1915 года генерал Фош бросил в наступление свои армии на Северном французском фронте, но, понеся большие потери, дал приказ остановиться…

Русское общество было исполнено справедливым гневом по отношению не только к врагу, но и к союзникам. В конце апреля и начале мая в Москве начались погромы: сначала всех магазинов, лавок, контор, где хоть как-то читались немецкие фамилии или названия, а затем толпы стали крушить всё, что казалось им нерусским, даже если название было выведено русскими буквами. Громили и квартиры, на которые любой из толпы мог указать как на жилище немцев. Винили в этом анархическом хаосе всех – социалистов и черносотенцев, правительство и русских предпринимателей, которые таким образом якобы устраняли конкурентов, шептались о тайных обществах, ну и, разумеется, о действиях всех разведок. На деле причастны к этому были и те, и другие, и третьи. Одни – действием, другие – бездействием. Начальник Московского охранного отделения полковник Мартынов в своём докладе по поводу происшедшего отмечал: «Такой взрыв может оказаться только репетицией для другого, настоящего и серьёзного взрыва». Но мало кто обратил на это внимание, в том числе и новый градоначальник Москвы князь Юсупов, граф Сумароков-Эльстон. Этому назначению пытался противостоять товарищ министра внутренних дел, начальник Отдельного корпуса жандармов генерал-майор Свиты Его Императорского Величества В. Ф. Джунковский, но безуспешно. Чего опасался Джунковский? Легкомысленности Юсупова, из-за которой впоследствии и вылилась на улицы Москвы толпа погромщиков… За назначением Юсупова стоял великий князь Николай Николаевич, который, просиживая в Ставке, хотел влиять на внутренние дела и на ключевых постах иметь своих людей. А газета бывшего председателя Государственной Думы Гучкова выдавала передовицы типа «Против фиктивных россиян»… И, конечно, как во все времена, битва шла за контроль над денежными потоками. Однако все кукловоды не могли и представить, в какую кровавую купель, в какой хаос они погружают первопрестольную, и какое эхо пролетит по всей России. Газеты писали о том, что немцы испокон веков считали русских скотами и свиньями, правительство кайзера ещё до войны оплачивало просвещенческие проекты, в которых невооружённым глазом просматривалось презрение к «дремучести русских»… А весной к тому же подскочили цены на продукты, прилично подскочили. И на фронте сдали Перемышль…

Ставший к тому времени генералом Спиридович докладывал царю, что в Москве в числе прочих немцев клянут и Александру Фёдоровну, и Елизавету Фёдоровну, обвиняя чуть ли не в шпионаже и предательстве. «Православные» погромщики не прочь были разгромить даже Марфо-Мариинскую обитель, потому как там, кричали они, скрываются немецкие шпионы.

За пиковые дни погрома было убито 5 человек немецкого происхождения, четыре из них были женщины, разгромлено 732 отдельных помещения, в число которых входили магазины, склады, конторы и частные квартиры. Насчитали 60 поджогов…

Пострадали даже те предприятия, которые выполняли военные заказы. Расследование установило, что в результате трехднёвных беспорядков пострадали не только 113 германских и австрийских подданных, но и 489 подданных Российской империи с иностранными и 90 с чисто русскими фамилиями.

Толпа действует, как толпа, даже если её называют народной массой.

* * *

В такое время мало вывесить над своим магазином табличку «просьба не говорить на немецком», если на главной вывеске крупными буквами написано «Финкель», хоть и продаются там сласти, а не снаряды. Погромами Петроград уже отметился в самом начале войны, когда толпа напала на германское посольство. А вот московские события в Северной столице отозвались только глухим эхом. Хоть и был в Петрограде Особый комитет по борьбе с немецким засильем, но размахом деятельности, как в Москве, он не отличался.

Анна Васильева пришла в магазин Финкеля за печеньем и мармеладом. Ну, во всяком случае, она сама так думала. Ей почему-то хотелось побывать в том месте, с которым у её возлюбленного были связаны какие-то тревожащие его воспоминания, однако сласти она покупала по реальной надобности. Входя в магазин, она не обратила внимание на то, что из ближайшей к нему арки грузят в пролётку какие-то пачки, связанные крест-накрест бечёвкой. Грузят и грузят – может, заказ большой для какого-нибудь праздника или заведения. Она оглянулась только тогда, когда стекло витрины разлетелось от брошенного сорванцом булыжника. Мальчишку тут же подцепил за шиворот околоточный, но самого его оттеснила быстро собравшаяся группа разночинных людей, из которых кто-то первый крикнул: «Немецкое отродье наживается».

Полетели камни в другие окна, в магазин ворвались молодые люди, похожие на рабочих и студентов, стали крушить витрины, сбрасывать на пол любовно составленные пирамиды шоколада и конфет, не забывая при этом распихивать их по карманам. Анна видела, как двое не преминули очистить кассу, предварительно отвесив зуботычину испуганному продавцу.

Она выбежала из магазина и тут же оказалась в толпе, что окружила пролётку, в которую двое молодых людей ещё пять минут назад загружали какие-то пачки. Самих грузчиков, надавав им тумаков, оттеснили к стене, инвалид в застиранной солдатской гимнастёрке с костылём под мышкой уже вспорол первую пачку, затем вторую, но оттуда вместо упаковок с конфетами или печеньем скользнули невзлетевшими птицами газетные листы: «СОЦIАЛ-ДЕМОКРАТ» и «ПРАВДА»… Погромщики растерялись. Некоторые подняли газеты и начали читать. В это время над головами прозвучал выстрел. Толпа инстинктивно шарахнулась в сторону, и оставшаяся в свободном пространстве Анна увидела, как из арки двора на улицу вышла девушка с маленьким пистолетом в руке. С холодной ненавистью она смотрела на погромщиков из-под чёрной вуали на шляпке. Чёрное платье, смоляные волосы, тёмные глаза… Тут же с двух сторон к ней подскочили грузившие пачки молодые люди, в руках у них были наганы.

– Разойдись! – скомандовала девушка, и толпа послушно отхлынула ещё на три-четыре шага.

Растерянная Анна так и оставалась в центре. Девушка сделала несколько шагов и остановилась напротив неё. Взгляды их пересеклись. Анне вдруг показалось, что та сейчас выстрелит в неё, но именно в этот момент её осенила мысль, что это именно та девушка…

– С дороги! – Лиза грубо оттолкнула Анну, парни забросили вскрытые пачки в пролётку, и Лиза, вскочив на приступку, ткнула стволом в спину напуганного извозчика. – Трогай!

Рассекая толпу и зевак, пролётка понеслась по улице, послышались свистки городовых, толпа стала разбегаться, и только Анна, как заворожённая, продолжала стоять на месте и смотреть на удаляющийся экипаж.

«А она красивая», – подумала Анна. Ей ещё предстояло решить, надо ли рассказывать об этой встрече Арсению.