Читать книгу Романовы. Преданность и предательство - Сергей Козлов - Страница 14

В поезде государь много курил. Чтобы не дымить рядом с Алёшей, он курил в своём кабинете. Понятно, что Николай Александрович нервничал, а нервничает человек не только от печали, но и от радости. Взятие Перемышля его окрылило и, возможно, он уже строил планы дальнейшего наступления, хотя прекрасно понимал, что ничто легко не даётся. Но любой случай, любое обстоятельство, порождающее надежду, волнует сердце… И он курил одну за другой…

В этот раз в Ставку вместе с государем поехал и духовник семьи отец Александр Васильев. Император был этому рад, да и сам батюшка любил служить в походной церкви, которую Николай Александрович брал с собой в такие поездки. Кроме того, именно в такое время император и его духовник становились ближе. Дорога располагала к неспешным разговорам.

Были они одного возраста, Николай Александрович даже чуть постарше, ровно на четыре месяца – день в день. Отец Александр уже четыре года преподавал Закон Божий царским детям и детям прислуги, которые учились вместе с ними, а с начала войны был назначен пресвитером Большой церкви Зимнего дворца. Несмотря на то, что батюшка по отношению к себе и взрослым был весьма строг, к детям и особенно к Алёше он относился мягче – не то чтобы снисходительно в вопросах христианского благочестия, нет, с той же, но отеческой любящей строгостью, и, обладая огромной силой убеждения и любви к людям, пользовался их ответной любовью. Именно он более других поддержал Ольгу во время её влюблённости в мичмана Воронова. Как-то Николай Александрович спросил духовника, почему он легко прощает шалости Анастасии и Алексея, на что тот ответил просто:

– Хочу, чтобы они как можно дольше оставались детьми. Пусть и царскими.

И Николай Александрович глубоко задумался над его словами. Впрочем, самому императору священник и убеждённый трезвенник спуску не давал. Он часто приходил в его кабинет в поезде, чтобы поговорить по душам. Николай не стеснялся курить при отце Александре, хотя и ощущал внутреннюю неловкость.

– Вы много курите, государь, – заметил, как обычно, отец Александр.

– Да, много, – признал император, – какое-то, знаете ли, внутреннее волнение. И… не могу сосредоточиться.

– А молитва? Молитва помогает сосредоточиться, – тихо напомнил священник.

– Да, несомненно, – снова согласился Николай Александрович, – особенно внутренняя молитва.

Он всё равно чувствовал себя неловко, поэтому поспешно затушил папиросу. Хотя в тот момент ему больше всего хотелось побыть одному и курить, он не решился просить священника оставить его.

В кабинет заглянул старик Чемодуров, за спиной его маячил Ящик.

– Простите, Ваше Величество, чаю не желаете? – спросил он.

Император рассеянно кивнул.

– Батюшка, а вы как? – перевёл государь вопрос отцу Александру.

– Отчего же нет, – улыбнулся тот. – Терентий Иванович меня даже чай благословлять просит. Удивительной доброты человек, – заметил он о Чемодурове. – Вы бы, говорит, батюшка, Алёшу перекрестили, а то гулять он идёт. Мне-то, говорит, почему-то всегда везёт, а вот Алексею Николаевичу дополнительная защита нужна.

Все, кроме Чемодурова, понимающе улыбнулись.

Чемодурову было шестьдесят пять, хотя выглядел он старше. Жизнь бобыля быстро состарила его именно внутренне. Однако старение это проявилось в нём несколько слащавой добротой, которую он готов был разливать по поводу и без повода, а одиночество обратилось преданностью и бескорыстной любовью к царской семье.

* * *

На перроне литерный поезд встречали почётный караул 1-й роты 16-го стрелкового полка 8-й армии и сам генерал Брусилов в окружении штабных офицеров.

Государь, наследник, отец Александр, Орлов и Пилипенко, который постоянно страховал Алёшу, спустились из вагона на перрон. Небольшой военный оркестр не очень ровно и не очень точно заиграл приветственный марш, отчего император слегка поморщился, потому как ещё позавчера слушал, как филигранно исполняют Чайковского в четыре руки Аликс и Вырубова. Но лицо его мгновенно обрело серьёзность, когда под этот марш, подтянутый, в отличие от многих располневших генералов, Брусилов, чеканя шаг, подошёл с докладом. Император, цесаревич и Орлов взяли под козырёк. Пилипенко вытянулся по стойке смирно, успевая «бегать» глазами по перрону – нет ли какой скрытой опасности.

– Ваше Императорское Величество, почётный караул и штаб 8-й армии построены в честь вашего прибытия и прибытия наследника, Его Императорского Высочества Алексея Николаевича!

Николай Александрович протянул генералу руку:

– Здравствуйте, Алексей Алексеевич, рад вас видеть в добром здравии.

Тут он вдруг повернулся к Алёше, который, судя по всему, ждал ещё чего-то:

– Алексей Николаевич, что у нас дальше? – спросил отец у сына, сдерживая улыбку.

Алёша, вроде и готовился, но немного растерялся, однако потом вдохнул полной грудью и почти воскликнул:

– Здравствуйте, братцы!

Караульная рота дружно, уж куда точнее, чем оркестр, ответила:

– Здравия желаем, Ваше Императорское Высочество!

Алёша немного наивно улыбнулся, посмотрел на отца, ища поддержки: мол, правильно ли? Тот одобрительно кивнул. Солдаты в оцеплении и офицеры в строю добродушно улыбались.

– Спасибо, братцы! – негромко, но так, чтобы слышно было всем, поблагодарил император.

– Позвольте вас пригласить в штаб, – Брусилов указал на стоявшие у станции «Руссо-Балты» – фронтовые лошадки российского автопрома.

– Пойдёмте, Алексей Алексеевич.

Все двинулись к машинам, а отец Александр, стоявший за спиной государя, торопливо раздал небольшие иконки офицерам штаба и солдатам, а напоследок благословил роту караула.

* * *

После докладов у карты и определения дальнейшей стратегии все собрались в офицерской столовой. За по-фронтовому праздничным, но скромно накрытым столом разместились император, цесаревич, Брусилов и его окружение, чуть поодаль усадили и Орлова. Отец Александр прочитал молитву.

Наступил момент, когда все замерли в ожидании, что император первым возьмёт ложку или вилку, потянется к хлебу.

У входа стоял «каменный» Пилипенко. Алёша, увидев его, вдруг громко спросил:

– А почему дядя Лёша с нами не садится?

Вопрос его вызвал неловкую паузу. Телохранитель никак не отреагировал на это.

Брусилов нерешительно прошептал Николаю:

– Это ваш камер-казак, Ваше Величество…

– И правда, Алексей Петрович, садитесь с нами. Я думаю, бравые брусиловцы обеспечат нам охрану, – пошутил государь, потому как Конвой уже стоял в оцеплении вокруг Штаба.

У Пилипенко, который в этот момент смотрел на цесаревича, подступила слеза, но он сдержался.

Орлов, указал великану-личнику на свободный стул рядом:

– Садитесь, садитесь, вахмистр, рядом со мной.

Пилипенко неловко и смущённо уселся, сняв папаху, явно возвышаясь своей громадностью над остальными. Шепнул Орлову:

– Честь такая… для меня…

– Вы наследника на руках часами носите, – спокойно ответил ротмистр.

Пилипенко с благодарностью посмотрел на Орлова, затем с любовью на Алёшу, который ему помахал.

– Тёзка мой… святая простота, – сказал казак.

Николай, обращаясь к Брусилову, спросил, чтобы избежать помпезных тостов:

– Так что вы говорили, Алексей Алексеевич, о сложностях ближнего противостояния с противником?

Брусилов, которому ход царя был близок и понятен, с готовностью включился в разговор:

– Да, Ваше Величество… Сложность в том, что с обеих сторон зачастую оказываются родственники. Австрийцы, когда узнали, что передовые части у нас составляют малороссы, тут же сделали то же самое. Ну… и если случается штыковая…

Николай быстро понял и задумчиво резюмировал:

– Родственники друг против друга. Да… истерзанная земля… И сколько ей ещё достанется, если мы её не вернём.

– Они всегда будут использовать Малороссию как плацдарм против России.

– Ну ничего, я не предполагал, что эта война будет лёгкой и мы набегом возьмём Берлин, но нынешние победы подтвердили доблесть нашей армии. Предлагаю тост за восьмую армию и её блестящего командующего… – так умело император обошёл тост в свою честь, отчего отец Александр, сидевший с ним рядом, светло улыбнулся.

Первым встал император с бокалом вина, затем поднялся Брусилов, штабные тоже подскочили, и только отец Александр и наследник в стороне от всех чокнулись бокалами с морсом. Пилипенко и Орлов подмигнули друг другу и выпили по рюмке из фляги камер-казака, потому как водки на столе не было и быть не могло. Сухой закон хотя бы при императоре действовал.

* * *

На обратном пути в кабинет императора в поезде пришёл малорослый и юркий дворцовый комендант Воейков. Будучи крёстным цесаревича и зятем барона Фредерикса – министра двора, он пользовался почти неограниченным доверием монарха, славился скупостью, но был человеком очень полезным для организации любой хозяйственной деятельности. Слыл рачительным хозяином, но некоторые за глаза называли его скупердяем, а кто-то и «котищей» из-за пышных усов, на заботу о которых Владимир Николаевич тратил немало времени. Тем не менее дворцовый комендант не был навязчив, особенного для себя ничего не выговаривал, потому как имел достаточное состояние, но никогда, даже по болезни, не отказывался составить компанию Николаю Александровичу – будь то поездка из Петрограда в Царское Село, в Москву или на край света, потому как к своей службе при дворе относился более чем серьёзно. Но в последнее время он, что называется, злоупотреблял служебным положением, самолично принимая решения, какие бумаги и когда подавать государю, кого к нему допустить, а кому отказать.

В этот раз Воейков зашёл с пакетом от Ерандакова, для которого у государя не нашлось времени перед отъездом. Владимир Николаевич согласился ознакомить императора с бумагами главного контрразведчика в пути.

Николай Александрович, пробежав глазами по докладу Василия Андреевича и его аналитическим запискам, спросил:

– Я не понимаю, почему контрразведка делает то, что должна делать разведка? Или хотя бы Джунковский? Как будто Ерандакову больше всех надо.

– Я тоже не понимаю, – на всякий случай согласился Воейков, он действительно ничего в этом не понимал, а в папки Ерандакова и Джунковского предусмотрительно не заглядывал.

– Ах да, – спохватился Николай Александрович и поторопился просветить своего друга. – Тут, Владимир Николаевич, Ерандаков собрал и подытожил доклады агентов из Европы. Татищев его, видать, накрутил. Но касаются они не действий военных разведок, а наших доморощенных социал-демократов. Вот, к примеру, суть противоречий между Плехановым и неким Лениным по вопросам войны. И что вы думаете? Последний совершенно справедливо называет эту войну империалистической, династической, захватнической и колониальной. Обидно другое – то же самое место он отводит и России. Как будто для нас присоединение пресловутой Галиции – вопрос территориального захвата, или, скажем, вопрос черноморских проливов – они же не понимают или умело скрывают за своей риторикой, что для наших черноморских берегов это в первую голову безопасность! Или, может, их не интересует угнетение православных и армян в Османской империи? Лучше всего о них судил Пётр Аркадьевич, – вспомнил император Столыпина. Он постоянно напоминал, что социалистов кормит Европа, содержат разведки. – Главное для нас не какой-то там интернационализм, а славянское единство!

– Да, Пётр Аркадьевич… – снова согласился Воейков. – Он всё понимал.

– Страшно другое, – задумчиво продолжал Николай Александрович, – они считают, что войну надо немедленно закончить, хотя я предлагал всем вообще не начинать никаких войн, но они полагают, что уместно сейчас сделать из этой войны революцию. Вот, взгляните, в Цюрихе социал-демократы начали издавать газету «Известия», это первый, февральский номер. Вот… – император развернул первую полосу, – письмо каких-то Аксельрода и Семенковского: «…все ответственные руководящие центры нашей партии в согласии с преобладающими в партийных организациях и в среде передовых рабочих мнениями и настроениями остались чужды уклону в сторону национального единства, остались верны старой тактике интернационализма и самостоятельных задач международного пролетариата в мировой войне»… – прочитал государь. – И как это называть?

– Предательством, – коротко ответил Воейков. – И судить их надо по законам военного времени.

– Где? – вскинул брови Николай Александрович. – В Цюрихе? Ерандаков пишет, что наших социал-демократов содержат в гостиницах Европы, кормят и дают им денег на агитацию не только немцы, но и наши союзники-англичане. Сазонов едва добился закрытия газеты «Голос» во Франции. Они называют защиту родины социал-шовинизмом! Слово-то какое…

– Иностранное слово, – сказал вдруг молчавший всё это время отец Александр, и государь с Воейковым посмотрели на него с интересом. Обычно батюшка по политическим вопросам не высказывался.

– Французское, – уточнил император.

– Эти революционеры – мастера на сочинение подобных новых слов, что придаёт их речам вид правильности и научности, чтобы запутать простого человека. Главное, чтобы среди других слов звучали слова «справедливость», «равенство», «братство»…

– Эх, отче, – покачал головой комендант дворца, – и так уже Союз русского народа называют мало того, что черносотенным, и с опричниной сравнивают, так и любой его член априори считается в прессе антисемитом.

– Страшно, что этим революционерам абсолютно неважно, какими путями добиваться своих целей, страшно, что болезнь эта похожа на поветрие, которое медленно и, казалось бы, незаметно разъедает тело и мозг государства, а ещё страшнее, что не только тело, но и душу… – печально продолжил отец Александр. – Самое страшное, что они действуют по указке врага рода человеческого, что они сами идут и других зовут против Бога! Страшно, что они… – батюшка опустил глаза, боясь посмотреть на Николая Александровича, – охотятся на царей, убивают их и вас хотят убить…

– И что же делать? – с интересом, без испуга спросил император священника, хотя понимал, что рецепта от этого «недуга» у того нет.

– И что же делать? – повторил вопрос государя Владимир Николаевич с таким выдохом, что и усы распушились.

– А не участвовать в делах тьмы. Помазанник Божий должен им противостоять, – просто и всё с той же добродушной улыбкой ответил отец Александр. – Любые партии, движения, общества там разные – все они делят, а не единят народ по древнему, как и само древнее зло, принципу «разделяй и властвуй». И я лучше с муллой или раввином обнимусь, чем с представителем хоть какой партии, даже если он лоб в православном храме будет разбивать на службе. По делам их судите… – сослался на Писание священник. – В делах тьмы не участвовать, а огромную работу делать надо, ведь народ, он как ребёнок, обмануть его легко, обещаниями сладкими приманить; народ просвещать надо, сберегать, чтобы он с царём в голове был… – то ли пословицей, то ли намёком закруглил свою мысль отец Александр.

Такой оценки состояния политической жизни от пусть и непростого, но всё же далёкого от политики священника никто не ожидал. В кабинете повисло многозначное молчание, пока туда не заглянул Алексей в сопровождении Тимофея Ящика.

– Я выиграл у ротмистра и вахмистра два гривенника! – радостно объявил он.

– Во что? – с трудом переключился государь.

– В шашки! В поддавки!

– И кто поддавался? – улыбнулся Николай Александрович.

– Ну, там все должны поддаваться, – уклончиво ответил цесаревич.

– Но ты играл на деньги? – попытался быть серьёзным император.

– Папа, но на интерес они и в поддавки бы поддались! – почти возмутился Алексей, и первым от души раскатисто засмеялся отец Александр.

Тимофей Ящик между тем уже давно «пхыкал», едва сдерживаясь, в коридоре. Усы Воейкова обратились от смеха в одёжную щётку, а у государя подпрыгивали плечи.

Просмеялись. Замолчали.

Воейков вдруг засмотрелся в окно и сказал:

– А вот предлагали же мы с супругой заменить все войны на олимпийские соревнования! Вы посмотрите, какой простор, какая красота.

Мало кто в этот момент вспомнил, что Воейков ко всему ещё и председатель Олимпийского комитета России…

– Именно эта красота и простор не дают нашим врагам покоя, – заметил Николай Александрович. – Нужна им эта земля, только вот без русского народа…

Все снова замолчали, но теперь уже молчание было тягостным. Воейков, продолжая заворожённо смотреть в вагонное окно, повернул разговор в философское русло:

– Посмотрите – проезжаем мы станцию, а там вот жмётся к вокзальчику маленькая лавка, где калачи, да пирожки, да молоко свежее. Минеральная вода опять же… И живёт там человек, которому кажется, что вся главная жизнь мимо него с этими поездами проходит, и невдомёк ему, что это мы со всей нашей значимостью мимо нормальной жизни проезжаем. Тут она, тут. Вот за этим окном. На каждом разъезде и станции.

– Надо остановиться на такой станции! – восторженно подхватил Алёша.

– Остановимся как-нибудь, – пообещал сыну Николай Александрович.

– Надо остановиться, пока эта жизнь нас сама не остановила, – согласился протоиерей.

Николай Александрович внимательно посмотрел на священника, а тот ловил взглядом убегающий за окном пейзаж.