Читать книгу Мимоходом - Вениамин Кисилевский - Страница 40

Позвонила Т., просила посмотреть её захворавшую соседку. Пожилую женщину, которую она опекает. На вопрос мой, какая для этого срочность, ответила, что особой срочности, кажется, нет, но что-то нехорошее там наверняка. Спросил, на что та жалуется, с удивлением услышал, что трудно сказать, толком Т. не разобрала. Пока я вникал в эти её слова, ситуация прояснилась. Соседка глухонемая. И упорно отказывается вызывать «скорую». Я, конечно, сразу отказался: нельзя же поставить диагноз, не имея возможности подробно расспросить больную. Даже если будет рядом переводчик – тут, любой врач знает, каждая мелочь оказаться может существенной. Объяснил это Т., посоветовал вызвать всё-таки скоропомощную бригаду, предупредив, какая ждёт их пациентка. У них, надо полагать, как-то предусмотрены такие случаи, не одна же её соседка в городе глухонемая. Сами не разберутся – увезут в больницу. Но Т. не отставала, упрашивала, вплоть до того, что, если не послышалось мне, тихонько всхлипнула. Чем удивила меня ещё больше. Ну, если бы касалось это здоровья кого-нибудь из её родных, а то ведь соседка. И неужели Т., умная, современная женщина, не разумеет, в какое неловкое положение ставит меня? Зная к тому же, что я довольно давно уже не занимаюсь лечебной практикой и вообще другая у меня в последние годы была сфера деятельности. Чертыхаясь, всё же поехал я к ней, решив, что при малейшем сомнении рисковать не стану, сам оттуда позвоню в неотложку. И лишь там уже понял, отчего так печётся она о соседке. Ужасная, дьявольская история, и ведь никогда Т., которую знаю я много лет, не говорила об этом.

Если в двух словах. Т. с детства дружила с её сыном, первая любовь, но за неделю до свадьбы сбил его на дороге пьяный водитель. Единственный сын, и вообще никого из близких у неё не осталось. Мать чудом удалось спасти, когда хотела та лишить себя жизни. И вот уже четверть века Т. называет ей мамой, заботится как о маме, выучилась общаться с ней. Много раз, особенно когда та постарела и здоровье ухудшилось, просила её перебраться жить к себе, но она не соглашалась, не хотела покидать комнату, в которой жила когда-то с сыном. Делит одиночество своё с любимой собачкой. Не хочу и не стану вдаваться в подробности, скажу лишь, что заподозрил я у соседки острый аппендицит, вызванная «скорая» увезла её, диагноз подтвердился, операция прошла успешно. А рассказываю сейчас, потому что в связке с этой вспомнилась мне другая история, из далёкого моего детства. Когда увидел я соседку и её собачку, на миг почудилось мне, что вернулся вдруг в те давние годы. Сходство было настолько разительным, что просто оторопел. Поневоле начнёшь верить в самое невообразимое, думать, что всё в этой жизни не случайно, кем-то или чем-то предопределено…

Во Львов на улицу Гастелло переехал я в восьмилетнем возрасте. Познакомился с тамошней ребятнёй, с непростыми местными нравами и обычаями. И так же, как все они, боялся глухонемую дворничиху этой небольшой улочки. Боялись мы не столько каких-либо её агрессивных действий или тявканья собачонки, сколько её страшного, нечеловеческого какого-то мычания. Проказники мы были те ещё, а она негодовала, гонялась за нами, грозила метлой, когда мы мусорили, размалёвывали асфальт, били что-нибудь или ломали, лазали по кустикам и деревцам. Мы в долгу не оставались: отбежав на безопасное расстояние, передразнивали её, корчили рожи, плевались, а те, кто постарше и посмелей, могли и камешком в неё запустить. Война с переменным успехом ни на день не затихала. А когда сильно сдала она, постарела, от былого страха перед ней следа не осталось.

Издевались над ней по-всякому, словно мстили за прежние наши страхи. Однажды, например, облили её сзади водой, я гоготал, улюлюкал вместе со всеми. Доставалось и затравленной собачонке. Неразумная, непознаваемая, со взрослой не сравнимая детская жестокость. Теперь уже она с опаской выходила на улицу, собачка её тоже совсем одряхлела, лапы с трудом волочила.

Потом дворничиха умерла. Хоронили её соседи, больше некому было. Мы, любопытные, трепеща от страха и прячась друг за друга, пришли поглядеть. Мне даже удалось на секунду заглянуть в комнату, где лежала она в гробу на двух табуретках. Поразился, в какой маленькой, убогой каморке она жила, и что все стены в ней увешаны чьими-то портретами. Чуть позже узнал я подробности её жизни, маме рассказала женщина, знавшая глухонемую с детства. Звали дворничиху Вандой, и глухонемой она раньше не была. А была не только красавицей, но и дочерью одного из богатейших львовских шляхтичей, которому, кстати сказать, принадлежали все дома на этой улице. Влюбилась она в какого-то безродного студента, отец, прознав об этом, рассвирепел, велел, чтобы тот даже близко к ней не подходил, иначе добром для них это не кончится. Едва ли не банальная, несчётно описанная история, но нисколько оттого не менее трагичная. И решили они бежать, и бежали, и настигли их, студент отбивался, и в драке его на её глазах забили до смерти. Ванду долго не могли привести в сознание, рассудок её помутился, долго лечилась в психиатрической лечебнице, а привезённая домой, заперлась она в своей комнате, годами не выходила оттуда и ни звука не произносила.

Раз в день навестить её дозволялось только безутешной матери, и то не всегда. Почти ничего, кроме хлеба и воды не ела. Шло время, Львов стал советским, мать её умерла, отца арестовали и навсегда куда-то увезли, началось поголовное выселение поляков из города. Измождённую, глухонемую Ванду не тронули, всего лишь переселили в тёмную комнатёнку под лестницей. Всё дальнейшее вообразить не сложно. Меня, когда уже повзрослел и в медицинском учился, заинтересовало, почему она оглохла. Что речи после тяжелейшего стресса лишилась, понять ещё можно, случаи такие известны, но как могла она слух утратить? Спросил об этом профессора, когда проходили мы цикл психиатрии, но внятного ответа не получил. Может быть, подумалось мне тогда, и не совсем оглохла она, сейчас уже не узнать…

Потому и оторопел я, увидев соседку Т. Поразительное сходство. Такие же первоснежной белизны волосы, такое же узкое, с высокими скулами светлоглазое лицо, и тоже глухонемая, ещё и собачонка… Было в этом что-то запредельное, мистическое. Всплыла в памяти и та дворничиха Ванда, и как изощрённо издевались мы над ней, мальчишки и девчонки, а я не отставал от них, тоже дразнился, кривлялся, пакостил, мерзости всякие выкрикивал… И не такие ведь грехи, увы, до конца дней моих носить мне в себе. Да и не столь уж будто бы велик был тот мой грех, детская дурость, так нет же, себя разве обманешь? И надо ж было Т. позвонить мне, позвать к соседке. Столько лет не вспоминал и никогда, наверное, не вспомнил бы…