Читать книгу Мимоходом - Вениамин Кисилевский - Страница 41

Как и у всякого в немолодом уже возрасте, немало накопилось у меня сожалений о несделанном, несостоявшемся, безвозвратно упущенном, навсегда утраченном, да мало ли. Далеко не на последнем месте здесь, что не довелось мне попутешествовать, побывать в разных городах, странах, о чём с детства мечталось. Сначала, до перестройки, об этом и речи быть не могло, потом… Потом, как говорится, и рада бы душа в рай, но… И, соответственно, ни одного иностранного языка толком не знаю, как, впрочем, и подавляющее большинство моих ровесников— смысла, интереса учить не было. Но раньше, в школе, очень неплохо знал я немецкий, повезло с замечательной учительницей. Вплоть до того, что мог, со словарём, конечно, читать немецкие газеты и книги. Затем и охота, и надобность как-то отпали, но мнилось почему-то мне, что, ежели вдруг случай такой выпадет, худо-бедно управлюсь. А он выпал. Внучка моего друга вышла замуж за голландца. Была у них случайная встреча в чешском кафе, имевшая продолжение. В доскайповскую ещё (для неё) эру. Что ни день звонит он ей. И вот приезжает в Ростов знакомиться с её роднёй, просить её руки.

Здесь отвлекусь немного, потому что не менее это любопытно и опять же имеет отношение к языку. Английский внучка знала на уровне рядовой выпускницы рядовой нашей школы, то бишь хиловато. Я ещё, помнится, удивлялся, как умудрились они поконтачить в том чешском кафе, – он, естественно, ни одного русского слова не знал. И того больше – как сумела она, вернувшись, так скоро и бойко залопотать по-английски, чтобы подолгу общаться с ним по телефону. Невольно приходит на память героиня Александры Захаровой из «Формулы любви». Тоже ведь изумления достойная непостижимость таящихся в нас возможностей.

Приезжает, значит, этот голландец, меня, как друга семьи, приглашают на встречу с ним. Простоватый с виду парень, образования должного, не скрывал он, не получил, но на трёх европейских языках свободно, однако же, изъясняется. Беседуем мы, внучка старается, переводит с английского. Любопытно мне стало поговорить с ним по-немецки. Тема нашлась подходящая, не требующая особого знания языков, к тому же «международная» – о спорте, футболе. И с грустью удостоверился я в очевидной своей языковой несостоятельности. Пожалел я себя, прекратил эти мучения, снова внучка взялась помогать. Затем сказала она, что жалуется он на боли в боку, попросила меня посмотреть его.

А пишу я всё это вот для чего. Внучка мне потом рассказала. Когда я ушёл, спросил он, действительно ли я врач, никак не мог в это поверить. В голове у него не укладывалось, чтобы врач не знал ни одного, кроме своего, языка. Не то чтобы очень я из-за этого расстроился, по большому счёту будто бы до фонаря было, что думает обо мне этот голландский недоросль, так нет же, кольнуло довольно чувствительно, долго ещё потом свербило где-то глубоко внутри. Почему, спросите, недоросль? А это такая у меня защитная реакция, маленькая запоздавшая месть ему. Мы же, пока он не уехал, не раз ещё с ним общались. И он, оказалось, не знал порой самых очевидных для нашего воззрения вещей, и чтением, похоже, не утруждал себя. Так, например, – зашёл у нас как-то разговор о ревности, – даже не ведомо ему было имя шекспировской Дездемоны. И это вообще-то не только подковырка – это констатация непреложного факта, что учили нас прежде (говорю на всякий случай в прошедшем времени) несравнимо с теми же голландцами, и книжки мы, им не в пример, читали.

При всём при том. Так-то оно так, но почти двадцать лет уже прошло, а ведь всё помнится мне та встреча с ним, из памяти не выветривается. Неспроста же…