Читать книгу Мои философские размышления здесь, на Камчатке. Том 3 - Александр Северодонецкий - Страница 19

И, я нисколько не против религиозных преданий и постулатов о непорочности зачатия девой Марией самого младенца нашего и такого могучего, и такого всесильного Иисуса Христа…

Пусть будет именно так в нашем сознании и даже в понимании большинства! И, пусть даже религия нам это внушает! Не будь я истым биологом… Не будь я тем генетиком с его лысенковщинским тем заквасом еще, который во всем и всегда еще, и сомневается, и желает увидеть, желает пощупать, и даже что-то там желает узреть…

Но!

Но, как эффективный биолог знаю, но тысячу раз и на животных, и затем, на людях ученые эмбриологи нам доказали, что не будь моего быстрого, извивающегося в потоке жизни сперматозоида и её любимой моей жены в чреве её теплом, ждущей яйцеклетки, а еще тысяч и тысяч еще других условий, не будь самой нашей страстной новую жизнь, рождающей любви, не было бы самого и меня, и нас всех, людей на землице этой…

Но не об этом наш такой длинный разговор, а он об активности и нашей той частой, и, откровенной пассивности…

И, вспоминаю детей своих: один с первых дней в саду довольно таки покорная лошадка, а вот другой тот – настоящий резвый наездник и, так затем всю жизнь у них разные роли и разные у них ролевые судьбы, так как еще психиатр и невролог Фрейд всё это давно описал и о всём том нас без приукрас сказал…

И даже, будучи лошадкой ведь можно быть тем гордым орловским рысаком, того невероятно умного с гор князя всю жизнь свою красивым, чтобы быть рысаком, впитавшим столько и сколько разных в т. ч. и арабских лошадиных элитных тех кровей, а можно быть и с накачанными мышцами, не быстрым на ходу тяжеловозом, но уверенно, тащащим ту груженную пшеницей крестьянскую повозку всю свою жизнь, как и те картинные и наяву «Бурлаки» Ильи Репина, они тащат всю жизнь сознательную только их лямку, а их в хорошие годы на Волге матушке до 600 тысяч было тех бурлаков. И, снова мы с Вами, возвращаемся к самому великому и, вероятно, самому вечному искусству, и даже, к вечности его, с чего и начали повествование своё изначально, как бы, рассуждая только о супрематичном «Черном квадрате» Казимира Малевича из того далекого для каждого из нас 1912 года. А буквально рядом и мама моя родилась 5 декабря в том бурлящем 1918 году, и дед мой Якименко Иван Андреевич весной из маузера был махновцами без суда и следствия тогда в Савинцах моих расстрелян.

– А можно, ведь быть и тем мыршавым с нечёсаной гривой изгоем в стаде их и на фоне рысаков, кто тогда я? – каждый из нас в таком случае спросит себя.

И вот, живя на Земле, мы должны занимать такую активную позицию, и надо, как мой брат средний Иван часто образно говорит, что мы все, как в театре в самой жизни нашей – мы ведь актеры в ней. И каждому из нас надо ведь определиться и быть всю жизнь, как и мой сперматозоид самым активным, ища ту единственную, ждущую его любимую только мною зиготу и ждущую меня яйцеклеточку, или, как опавший листик и листочек с прибрежного дерева, чтобы плыть по течению реки жизни и, ждать куда сам поток тебя вынесет, а может даже и к берегу безлюдному он тебя когда-то прибьет.

И даже, там на плесе том, тополевском, далеком и камчатском Килпалин Кирилл Васильевич всей своей жизнью с 5 марта 1930 по 06 декабря 1991 года нам ясно доказал, что и на берегу той речной излучины, и даже на берегу речушки малой Тополевки, той теперь такой знаменитой килпалинской, олюторской и хаилинской Тополевки может талант раз в жизни зародиться и творчески, и так активно жить, и еще, как творить, удивляя и одновременно округу свою, восхищая трудами и картинами своими всех нас, кому посчастливилось их все видеть, и даже знать тот его творческий поиск здешний!

– И кем же, и, какую роль я хочу выполнять по жизни своей? —каждый теперь спросит сам себя.

– И, когда я иду в балет или отдаю своего сына и дочь в музыкальное училище, то уже это налагает на меня определенные, да и обязательства.

– А не Нуриевым ли будет он сын мой?

– Или, и если иду в певцы, не Николаем ли Басковым я буду и все тяготы, или тем, мужественным и по-мужски обаятельным, кого так люблю за голос его неповторимый Дмитрием Хворостовским стану я?

– И одновременно, удивляюсь я, как можно один и тот же спектакль 200 раз за свою творческую жизнь актеру, чтобы его еще и играть ему? И еще не выгореть бы ему, а каждый раз по-новому и по-иному, чтобы я, как зритель желал смотреть его и смотреть, и не за само содержание, а за ту удивительную его сказочную именно для меня игру, как и у Алисы Фрейдлих, когда покупаю билет, чтобы только её одну узреть и даже, не слышать, что она мне со сцены говорит или что там она глаголет.

– И, как можно одну песню под истинную фанеру на каждом своем концерте по всем весям страны тысячу раз, чтобы её еще и петь? – с возмущением спрашиваю я.

– И какие еще ощущения при этом самому надо испытывать? – так думаяю я. – А это, наверное, труднее, чем каждый день бурлаку ту лямку свою тянуть где-то там, на Волге матушке нашей, зная, что и други твои ту лямку и каждый свою тащит вдоль берега осыпающего под твоими ногами.

– И есть ли у них тогда удовлетворение от денег ими заработанных? Вероятно их тоже гложет настоящее разочарование от ремесла своего такого «тяжелого»? Или даже, ощущают они щемление сердца своего от боли той жесткой лямки жизни твоей, как у того бурлака Репинского, давно своей шерстяной жесткостью, натершей до крови плечо твоё?

– И, как еще духовнику в храме…..в П-Камчатском по пять и по десять раз за дежурство отпевать праведников, а это было пред моих очей в пятницу 31 декабря 2013 года… – в очередной раз вопрошаю я. – А еще там в нижнем храме и табличка на столе – «Дежурный священник».

Тогда я спросил у духовника своего отца Константина, приехавшего к нам в Тиличики из самой Москвы по их церковному послушанию:

– Разве у наших чувств и у веры моей еще и дежурить им можно, и нужно ли священникам тем?

А еще как на корабельной той на вахте… полную смену и полный рабочий день и все восемь часов…

Как на проходной, где ни в одну организацию сегодня не пускают те «мордовороты» в форме с надписью на шевроне их «охрана». Кого и от чего «охрана» их строгая? А вот, если их отправить нам на поля раздольные, а вот, если их всех на корабли да сеть тащить полную красной нашей камчатской рыбы или палтуса, плавающего где-то глубоко на дне, а то и трески нежно-белой и такой мясистой, чтобы из трала им и на палубу.

Вот и вся наша активность, вот и вся наша пассивность… Та их и наша дежурная даже батюшки моего охрана…

– А сколько их тысяч или целый миллион тех охранников наших… И та стража еще будет и у души моей? И я ей позволю это? – не устаю спрашивать я.

– Разве тот охранник из их ВОХРа и может еще что-то создать или что-то путное написать, как здешний охотник-промысловик не одного медведя, заваливший за жизнь свою, а все сорок штук, тот знаменитый и такой смелый Кирилл Васильевич Килпалин, который и сказки, и картины, который и на свободе, и на таком приволье, и с медведем один на один не убоялся, и без той особой еще, и их охраны и жил, и каждодневно из глубин души и ощущений своих беспрестанно творил…

И я понимаю, что можно пассивно и в охрану идти, и еще как бы за труд свой получать свои рублики там «трудовые», а можно и активно, и, чтобы самому капитаном корабля со знанием всех лоций и языков всех народов земли, и еще, чтобы капитаном рыболовного сейнера и ярусолова «Камлайн», когда с рубки своей и видишь далеко, и видишь многое, и языки иностранные знаешь, и в порты иностранные свою продукцию в трюмах, переполненных не везешь, а именно с грузом тем ценным ты идешь…

И тогда, и в то мгновение, возмущаюсь я отцу Константину:

– Не верно, всё это! Не духовно это, что он еще и «дежурный священник» именно теперь у душеньки моей! И понятно, я не подойду к тому «дежурному» священнику, а поеду сегодня первого февраля 2014 года в маленький, в лесу в тот женский здешний елизовский монастырь, где старенькие там матушки, как и моя бабка Надежда Изотовна (Науменко, Кайда и Якименко одновременно по деду пламенному моему), и искренне они за меня самого и сродников моих помолятся, и от души посочувствуют мне сердешному и, выслушают меня или их, и душу мою отогреют трепетным вниманием своим, и душеньку мою отогреют они теплом своим, и душеньки родных моих без злата, и без лишнего серебра по утренней они помянут, даже не зная их и всё это без всякого «дежурного» того священника, так как не хочу, так как нисколько не желаю я, чтобы он был еще и у меня «дежурил», чтобы он еще, и дежурил, как и сторож или тот же «охранник» из ВОХРа на работе у моей души-то.

Она душа моя так за годы естественно исстрадалась, она душа моя, так за всё время изболелась и, так еще, требует нетривиального отношения к ней…

Не может она моя душа этого стерпеть и вынести, чтобы и дежурили еще у неё, даже после болезни тяжелой моей, когда не знаешь, будешь ли завтра и дышать еще…

Моя душа она сама по себе, она после болезни моей давным-давно вне тела моего, так как понял я и осознал я, что надо внутреннюю боязнь за тело свое из него, из тела моего просто и враз, да и убрать. А для этого, требуется отделить её душу мою от тела и, как орёол златой, или кречет здешний камчатский вне тела жить ей и за ним, за телом бренным ей только и наблюдать. И нужно мне, как князья русские, как герои русские, которые на закате лет своих шли в монастыри, и шли они в далёкие-предалекие одиноко стоящие скиты, только чтобы душеньку свою там от мирской суеты оздоровить, чтобы вылечить её и людям почему-то, удивлённым об этом своём исцелении, затем в житиях святых еще и рассказать, и ясно сказать им, и ясно показать им, и поэтому-то, и пишу я так долго и так много о всём черно-пречерном, даже о «Черном квадрате» Казимира Малевича, и беседую я с попутчиками своими здесь в поезде №029, едучи по маршруту Москва-Липецк о том для кого-то невероятно дорогом «Черном квадрате» Казимира Малевича и еще, об самом важном в жизни нашей и о мироощущении всем моём, об особой магии цены его, о цене и его бесценности не только для самого меня, но и для них легко, переходя от вещи конкретной картины этой такой на первый взгляд невзрачной, до той особой философской её наполненности всей ценностью Пространства моего и твоего, и даже, нашего и моего личного Времени, когда одно и невероятно черное, когда всё в этом миру поглощающее со временем, переходит в то другое что-то светлое и такое ясное хоть для меня одного, и, когда уже то другое становится само по себе в моём сознании, в моём мироощущении и моём миропонимании каким-то третьим по тому изначальному философскому его существу и всей внутренней сущности его.

И теперь, не только для меня самого, но и для них…

Утверждаю я и доказываю я, убеждаю я и побеждаю я! Душа моя и твоя должна быть отделена от тела, тогда ей и лететь, и взлетать будет намного легче. Да, и, заложенный от природы тот творческий потенциал в ней раньше проснётся вовсе другой и силы новые пораньше ты обретешь, и независимо от желания твоего, озарение и знание осмысленное придет к тебе, да и понимание смысла земного тогда укрепится в теле немощном твоём и душенька твоя, воспылает гордостью за то что сделал и даже за то, что можешь сам ты сделать здесь на Земле даже на камчатской этой землице для всех людей…

И, вне тела моего душа моя еще так раскрывается, еще так взмахивает крыльями своими и, несется она уже в другой той эфирной, окружающей меня многоразмерной материи имеющей не только как бы высоту, длину и ширину, а еще и энергетическую наполненность её, которая энтропией зовется, и ту, особую временную иную составляющую, которая в моём понимании и есть наша динамичная жизнь, позволяющая мне творить, позволяющая мне видеть, и даже философски осмысливать всё увиденное, всё услышанное и даже, всё знаемое мною. И вот, к той всей материи мне и прикоснуться ведь нельзя, и познать её всецело мне нельзя, чтобы мне еще знать, что это такое, тот эфир весь космический, который и ежечасно, и постоянно теперь, вибрируя теми своими вселенскими струнами, питает меня, и даже, откуда-то, как бы ежечасно подпитывает меня своей особой энергетикой и своей особой семантикой такой уникальной и только мне, и понятной, чтобы все то излагать на эти белые листы, чтобы сличая, рассказывать и показывать вероятные пути-дорожки, которыми ты еще можешь идти здесь на моей безграничной такой богатой на самих людей на Камчатке…

И вот, сегодня, в феврале 2014 года после посещения монастыря того елизовского и еще женского, иду я к санаторию соседнему «Фламинго», и фотографирую я, и я любуюсь вековыми каменными камчатскими березами и постоянно мыслю я, и тогда, ни этот иссиня белый под солнцем снег, и ни этот камчатский морозец не помеха мне слагать эти буквы и слагать слова эти, и с каким-то особым завитком такие мыслями своими события все мои расточать, чтобы став от меня отделенным именно этот текст кого-то еще и когда-то удивлял, кого-то еще и возмущал, а кого-то даже чем-то он озадачивал. То ли моими оценками, то ли моими жизненными взглядами и даже, моим сегодняшним особым видением, а то и всем ощущением моим сегодняшним.

И, действительно, воздастся всем им троим. Кто прочитал и кто хоть на минутку задумался, кто решил в этой многоходовой шахматной комбинации, которой и является вся наша жизнь, да разве её жизнь нашу на простую, такую плоскую шахматную в клеточку доску поставишь нашу многогранную жизнь, а глубина, а объем, а завихрения её нашей жизни и во Времени, и в самом Пространстве еще какие? А внешние влияния на неё на всю жизнь нашу: и информационные, и по-земному глобальные, и все для нас нежданные финансовые, и те особые трудно ощутимые нами всеми вселенские, зовущиеся гравитационными волнами и еще особыт тем первородным реликтовым излучением, идущим ко мне не то из самого 13,7 миллиарда лет, не то все 14,3 миллиарда лет и даже все влияния какие-то инфляционные, а всплески радости нашей и одновременной ненависти, а и удивление, и одновременное разочарование от всего увиденного нами или от услышанного мною и тобою…

Всё это в ней, в нашей жизни есть и каждодневно присутствует, и еще много чего другого, так как сама наполненность нашей Вселенной не только родоначальниками всего и вся она наполнена теперь знаю я бозонами Хигса или теми, всё буквально проникающими нейтрино такой степени и такой плотности, что и твердь земная, и металлы типа Левтырынинваямской и Ледяногорской платины, а еще золотишко аметистовое тогда в ней появляются, как и эти особые сгустки её от самого может быть начала века Микеланджело до нашего нынешнего Килпалина, и Этьенна, и Ваямретыла, и Коянто (Косыгина) и многих-многих других таких же здешних камчатских талантов, о которых мы еще ничего не знаем и не ведаем с вами, так как нам не повстречался тот и такой как я, разговорчивый попутчик в поезде №029, который о всех них нам и поведает вот так увлекательно и так ненавязчиво, буквально расширяя все наши горизонты видения и расширяя все горизонты нашего восприятия это мира, такого многомерного и такого многоуровневого, и еще так сложно организованного…

И вот, я зная, будучи уверен в этом, что он еще не читал, так как и краска типографская еще не высохла, но я рад, что он тот наш читатель хоть чуть задумался тот мой третий читатель, что он хоть немного, хоть строчку прочитал, вникнув во весь глубокий и глубинный смысл, чтобы он сопоставил всего себя и даже меня, чтобы он сопоставил свой и даже мой взгляд на эту нашу с ним земную длинную Жизнь….