Читать книгу Мои философские размышления здесь, на Камчатке. Том 3 - Александр Северодонецкий - Страница 7

А я как-то был в очередном отпуске в Харькове и, как бы невзначай, заранее сам зная ответ спросил у своего по институту друга Шенгура Саши, моего однокурсника по институту, вернее у Александра Павловича, так как лет прошло то после тех институтских лет его и моих столько…

– Где выгоднее жить? Вернее, где же лучше и комфортнее жить: в дешевом регионе, которым является в РФ Ульяновская да еще Амурская области или у нас на Камчатке, или той же золоторудной Чукотке, где стоимость жизни самая высокая, наверное, не только в России, а и во всём мире, если не брать только их японское Токио и современный американский Нью-Йорк или английский их туманный Лондон.

И он, даже, нисколько не раздумывая, сказал в ответ мне, что понятно выгоднее жить в дешевом регионе.

А вот его дочь Анна менее, как бы умудренная самим жизненным опытом та юная, но по-своему смышленая Анна ответила наоборот, чуть подумала и, ответила абсолютно правильно:

– По-моему мнению, выгоднее и лучше жить в дорогом регионе и в той же Москве даже, – ответив, так только смотрела она мне в глаза, чтобы прочитать там подтверждение верности ответа такого своего.

И, она на все сто процентов ведь права, так как здесь на Камчатке и бюджетная от самих федералов, наполняемость до 35 тысяч рублей на одного жителя в год и еще, заработная плата, соответствующая с коэффициентом 2,8, а это кое-что да и значит в нашем материальном благополучии, особенно бюджетников, кто как бы и не создает особых материальных благ, что понятно не верно в корне, так как и учитель, и сам врач он восстанавливает потенциал Ч. и Человеков наших. А уж это самый ценный капитал и самое верное вложение денег государства нашего.

– А вот в Курской области ну 1500 рублей, ну даже пусть 3500 рублей бюджетная дотация из самого центра.

– И, что это за сумма, и что это за деньги?

– Что это по сравнению 35000 тысячами наших камчатских всех тех коэффициентов и с северными, и с региональными или районными доплатами всеми нашими.

– Это я к тому говорю Вам, что всё наше обыденное восприятие мира, восприятие явлений у каждого из нас разнится и абсолютно своё, даже в одной и той же семье, даже между дочерью и её отцом родным и таким ею любимым…

– Даже в одной семье на одни и те же явления и особенно у разных поколений, даже отец и дочь, мать и сын оно такое разное и разностное мнение и видение всего и вся…

Не говоря уж о разных религиях, о разных странах или разных общественных и исторических укладах наших.

– Даже у меня и друга моего, и дочери его Анны оно так разнится. Оно наше, в чем-то личностное, восприятие мира отяжелено всем нашим предшествующим опытом и даже, теми знаниями нашими, которые мы почерпнули где-то там, кто может быть в чуть пыльных в многочисленных библиотеках, а кто может еще и извлекает из памяти своей генетической и такой древней, той такой вольнолюбивой половской всей, генетической нашей исторической памяти, которую никому не дано и, вытравить из генов моих и твоих.

– Да, я уверен и убежден, что предки наши, даже если они не написали таких длинных романов и повестей, всех эссе моих, они с нами как бы на своём генетическом, на том искони половском и славянском языке каждодневно говорят с нами, наставляют нас, они с нами общаются из того необычного и такого непознанного еще нами всего эфира космического, в котором мы все как-то по жизни еще и растворяемся, и я убежден, что мои тонкие, постоянно, натянутые где-то там внутри только мои струны они уж точно вибрируют в унисон их моих предков устремлениям к истинной правде, всей земной справедливости, человеческой открытости и полной честности, к настоящему величию, да и благополучию моему, и всей семьи моей…

И я, естественно, сам был студентом, а вот не перестаю постоянно удивляться привокзальным отелям-капсулам в самой Японии их всей простой до уникальности практичности и их, особой именно для студентов экономичности и всей уникальной их рациональности, как и этот супрематичный «Черный квадрат» Казимира Малевича, который только двумя своими цветами белым и в центре его черным, передает нам как бы ту их тревогу начала ХХ столетия, когда никто и никогда еще, не зная своего будущего, уже только своими туго натянутыми струнами, ощущал ту внутреннюю тревогу за судьбы все наши…

И, довольно таки рационально, и по-настоящему правильно, и финансово понятно экономно, и практично, если ими еще и пользуются, и даже, как это разумно…

И дивлюсь я, не только этому их японскому феномену созерцать и еще видеть даже простые камни на лужайке, или удивляться как и они, цветущей весною их сакуре, а по проще нашей вишне, которую я дома и в саду как-то, и не примечал в юности своей.

– А их долгожительству, как удивляюсь я сегодня!

– Сегодня они почти на 20 лет дольше нашего живут, если естественно верить всей нашей и их особой гендерной статистике.

– А еще, дивлюсь постоянно я их особому, тому японскому, наверное, с самого детства их трудолюбию.

– Да я с детства своего видел, такое же отношение к труду и у моей мамы, и у бабушки моей было, и в памяти моей оно осталось теперь уж навсегда.

– А еще удивляюсь я их корпоративной, по-настоящему той средневековой самурайской с молоком матерей их этике и этикету, когда владелец фирмы пусть и капиталистической, не получает там у них, и не потому, что не может или не имеет права, более чем в 5 раз более по сравнению с его рабочими самой низкой квалификации…

– А еще, невозможно мне не восхищаться и одновременно не удивляться мне, еще их японскому отношению к своим детям и ко всем, уважаемым ими старикам, которые всю жизнь земную им ранее подарили, только уже своим бытием…

– А еще, дивлюсь я, тому их умению любоваться даже простым камнем лежащим на дороге их или этим, не сорванным зеленым листочком и еще той, неведомой мне их сакурой и её удивительными и таким неприкасаемо нежными цветками, которая простою вишнею у нас в деревне зовется, и в саду моём всё время с моего, наверное рождения растет и это, не тот чеховский вишневый мифический, только в школе, читанный его сад, а у меня под окном она росла и растет теперь у брата в саду и она, та подмороженная по весне вишенька ежегодно и каждый годок в мае, ежегодно покуда рос я, а иногда, когда тепло и в конце апреля, такая же по-японски теперь-то, понимаю, настоящая это их сакура в строках этих, в стихах их и даже во всех поэмах их… Да нет же, просто савинская вишня, ранее естественно моя, а теперь и его брата моего Ивана Алексеевича и в памяти моей она же, так как даже, осыпавшийся её лепесточек мне теперь так каждый дорог и он, такой трепетно нежный для души и для воспоминаний моих отсюда с Камчатки моей и дня моего нынешнего 2 апреля 2016 года…

Но, как и всему, даже тому их японскому, любованию природой требуется долго и настойчиво надо учить, даже любованию окружающим меня миром, даже умению, что-то видеть и еще, что-то там органами чувств наших часто не развитых, воспринимать всё это вокруг меня, учить надо нас даже умению чувствовать и умению еще как-то всё окружение наше ощущать, и её тот особый весенний тонкий и тончайший не передаваемый вишневый аромат, и ту её поистине вишневую девичью красоту её, когда майский жук (хрущ) так щекотно по твоей детской любопытной ладошечке ползет, а она Природа наша уж, как нежно и ласково, дарит она себя именно тебе и улыбается она тебе, и даже твоей радости особого твоего восприятия всеми сенсорами твоими и даже нового твоего видения её.

И вот, когда все мы поймём всю ту нашу не повторимую земную человечью уникальность того пушкинского загадочного, закодированного им самим Ч., а правильнее Человека, мы также ясно поймём всю нашу ту земную неповторимость, то и вся преступность на порядок за ночь везде снизится, и в ментуре или нынешней полиции не будут абсолютно безвинных бить и, издеваться над ними, выбивая показания и, майоры в самой Москве, типа Евсюкова, не будут, затем в универсамах нас расстреливать и психиатры, даже, уважаемого в мире НИИ психиатрии им. Сербского не будут типа Буданову, а еще полковнику российской армии затем, чтобы и давать заключения о полной не вменяемости его в какие-то моменты жизни его длинной предлинной…

– Так как сам полковник и еще такой он «не вменяемый»?!

– И, как его с таким диагнозом допустили в армию и даже к руководству людьми и теми юными Ч., но такими отважными солдатиками с именем и фамилией их Ч., все те наши Человечки? – не с возмущением а с растеряннолстью теперь спрашиваю я. – И мы, наверное и наверняка вспомним, и моего тезку Александра Суворова, и как лучший мой по улице друг Михаила Кутузова и тысячи, таких как они русских офицеров и еще мы вспомним, настоящих патриотов, которые не позволяли ни на йоту, ни на пядь, чтобы русскую землю, чтобы русскую землицу кто-то там из французов топтал её, чтобы кто-то там унижал и хоть как-то уничижал её черную эту землицу нашу…

Спрашивать ведь мне не надо, и так всё ясно и явно, и не только мне одному.

– Что же это у Вас за полковники такие, которые полками, будучи еще и не вменяемыми командуют? – спросил бы кто-то иной, не будь я сам врачом почти с сорокалетним стажем, не понимая всей той их психиатрической сути дела их подковерного и такого кем-то и в чём-то еще политически аганжированного экспертного того их решения…

– Как это?! – только и вырвалось удивленный возглас у меня из уст моих.

Да то их психиатров заключение, изложенное ими черными буквами и на этой белой бумаге, это та же Бесконечность и Временная, и одновременно, и естественно Пространственная, та особая Бесконечность, а может и некая внеземная теперь сингулярность, которая одним ничего, а другим давай всё и сразу буквально за ведро картофеля, за ту полугнилую по весне картофелину, и даже за тот колосочек, опавший, которые мой брат старший Борис в 1947 году, будучи голодным на окрестном савинском поле собирал он, чтобы его и моя мать с голоду, с опухшими от голодных отеков ногами только не умерла именно тогда в голодном и таком длинно-предлинном его и их 1947 году, когда брату старшему Борису моему всего-то восемь годков от роду, а вот среднему Ивану только шесть годков и ножки его исхудавшее тельце еле держат, и тельце детское его так за зиму у него исхудало, как в том немецком концлагере, хоть он там и не был, и крыша дома его от взрыва снаряда, разлетелась и стены его еще ими не восстановлены, а еще и меня самого на Земле еще как бы и нет, так как еще пройдет целых три длинных для них голодных года, покуда я сам войду в их братскую жизнь, а они войдут навеки в мою жизнь. Я в их жизни только в 1950 году громко закричу, возвещая, что я пришел брат младший у них теперь есть и у меня какая-то потребность есть.… И я долго бы еще кричал и от голода, так как та материнская грудь давно полупустая и даже от вздутия живота от не той и от не такой пищи, одновременно радуясь, что они у меня тоже есть, братья мои такие только для меня родные и такие еще они заботливые.

И вот, тогда месть моя, она вспыхивает, как та сверхновая где-то там на задворках всей нашей Вселенной и всей земной Человеческой цивилизации и, только она сможет и даже, уравновесит весь этот ученый психиатрическо-шизофренический экспертный их московский да и беспредел… Так как, если он тот полковник Буданов и полностью теперь-то не вменяем, и кто-то это видел, и кто-то это ранее знал, то и он тот, видевший всё это не очень-то ведь вменяем, коль позволил ему такое, и тогда сотворить… А уж, если он был там и тогда полностью вменяем, то пусть уж за содеянное он отвечает по полной и пусть он не прячется за белые халатики экспертов наших тех еще психиатрических! Хотя и здесь я против: общечеловеческие наши законы в мирное время, положить на саму ту и тогдашнюю чеченскую нашу войну, на ту военную на всю несправедливость её войны (!) и даже на всю неправедность её (!), и на всю, пусть и мусульманскую, и ту еще полковника масхадовскую незаконность их действий и поползновений их всех спонсоров тех катарских, и еще американских в нашу же российскую сторону, так как желали чужими ручками и желали они чтобы чужими силами, и даже умами чужими они желали как бы там и управлять еще… И, чтобы так коварно, и еще так по предательски! И к тем действиям их скрытым и масонским еще, и мы должны, и обязаны применять, и использовать мирные законы, а зачем же тот израильский их вездесущий Моссад?

А нет, у нас и войны-то нет, скажут некоторые из правозащитников или современных оппозиционеров типа академика Андрей Сахарова, который взрос на том закрытом НИИ, где-то за Волгой или даже спрятавшись за Уралом или чуть далее в самом Красноярске на немалом пайке продуктовом ученых и академиков, а не на пайке пшеничного того опавшего из под комбайна колосочка из под снега извлеченного, проросшего ядовитой черной плесенью, такой же черной, как и супрематичный «Черный квадрат» Казимира Малевича гриба-паразита и спорыньи вездесущей, когда в ней такие сложные по составу содержатся галлюциногенны там внутри, как братья мои старшие питавшиеся той спорыньей, а не хлебушком белым и таким мягким как он у них у всех!

И тогда, и именно тогда, правы будут, и одновременно не правы они все…

Так с этого и надо начинать, что взгляд даже на современную жизнь и на историю даже последних двадцати, а то и двадцати пяти лет, когда, как бы всё мы знаем и все еще мы помним у каждого из нас он разнится, а уж оценка всех событий она у историка, сидящего теперь в теплом кабинете одна, а у академика Орбели, сидящего в блокадном Ленинграде в библиотеке в те 900 голодных деньков, она вовсе другая та правда их личная и даже, то их личное особое видение, их в чем-то такое оно личное и личностное и привязанное и ко времени и даже той Лениградской 143 граммовой суточной пайке хлебушка черствого.

– А вот у них из той небедной Европы вовсе иное видение из бронированной их машины обозначенной как OSCE, когда они уже не видят то одно единственное Ч. и еще не видят и не хотят видеть они того одного единственного Человека с его личным горем и с его болью сегодняшней утраты близких, даже утраты дома своего, в который ранее столько сил было вложено, а еще и столько вложено трудов и даже тех надежд на светлое будущее наше…

– А в чем же проблема?

– Нет же! -теперь воплю только я. – Именно это и есть наша война разных взглядов на одни и те же события, война моих и его оценок самих тех, и тогдашних событий, война разных подходов к решению всех земных проблем!

– А есть еще и информационная, а еще и технологическая, а еще и торговая, а понятно, что важнее и существеннее еще она ведь такая и нравственная война еще всех наших этих ценностных и нравственных оценок…

Когда само добро и само зло встречаются, как две противоборствующие волны, когда они в интерференции своей как бы друг друга и поглощают, нивелируя всё поглощающую силу свою… Когда, одна теперь уже философская категория в нашем сознании и в нашем восприятии мира, чуть подкрашенная тем их зелененьким вездесущим долларом, неистово она борется со всем мировым злом, и борется она со всеми мировыми масонами и тем их разряженным в костюмы от такого известного и знаменитого Кардена кук-лус-кланом, о ком и о чём мы еще так мало и знаем да, и понимаем мало теперь, когда от самой и разной информации такая в мире идет круговерть, такое идет теперь бурление умов наших потревоженных и еще никем, и никогда не успокоенных…

– Да и ей, этой войне сколько можно эпитетов дать, столько присвоить сослагательных наших и прилагательных наших, а язык наш русский слов тех за сто тысяч, а то и за пол миллиона уже имеет толковый словарь Ожегова.

– А Даля? И того более! И только плохо за той языковой семантикой 127 или 135 народов и народностей, которые теперь в ООН объединились, кроются абсолютно разные и даже в чем-то противоположные устремления…

И, когда буквально сегодня 25 августа 2015 года нашего спикера Совета Федерации Валентину Матвиенко, те дипломаты американские, ограничивают в её участии именно сегодня в мировой ассамблее депутатов и руководителей депутатов. Это и есть прямое и явное свидетельство о той, везде идущей напряженной войне, которая идет именно теперь везде и всюду. Даже, когда они говорят нам, что война та холодная, как бы и закончилась… Ан нет! Она идет и она продолжается, только эпитеты, только смысловая нагрузка стала иной, и их к нам санкции – это тоже и та же холодная война, только в новом ХХI веке, а слово то из ХХ века – холодная война. А именно, кровь наша она и не может быть холодной, а сама война без крови красной – то уж и как бы не война вовсе.

– А что же это? —удивленный спросил я своего собеседника.

А еще банковская угроза и постоянная угроза, отключения Sfifta – это тоже война и со мною, и даже, с тобою. И она война, и предметная, и она теперь такая явственная, и даже личная, и как бы она личностная, так как касается именно меня и моих, как всех свобод в т. ч. и финансовой свободы и независимости моей.

А, сейчас придумали и психологическая, и информационная, и экономическая, и даже товарная война. Так как Китай своим ширпотребом давно ведь завалил все мировые прилавки. И каких только войн нет в современном, так быстро меняющемся мире… И они межэтнические, и они религиозные, и даже идут внутриконфессиональные войны, а в ученом сообществе еще и война за понимание мира этого поистине объективного, и даже за те миллионные долларовые их правительственные гранты, которые позволят тем маститым ученым не год и не два безбедно жить, и существовать еще бы им на плаву…

А все современные транснациональные и над правительственные фармацевтические компании, когда вбрасываются такие страшилки как сама инфекция Эбола, такие препараты разрабатываются, такие комары теперь в лабораториях их выводятся, которых ранее никогда на земле и не было в помине…

А как нам быть в одном классе, как нам быть на одном заводе, как нам быть в одном городе, да и на одной улице им и сосуществовать еще…

Уверен в этом и знаю я, что в те времена, когда человек рос в лесу, когда человек не имел крыльев, он и видел не так далеко, и знал еще так мало…

И все эти современные проблемы его и в ХVII веке, и в том же пушкинском, и Петра Первого ХVIII веке, не то, что нынешний просвещенный ХХ и ХХI век, человека, как бы обходили стороной.

А вот, сама суть слова война, его особая кровавая семантика, его особая наполняемость неминуемой смертью и нашей быстротечной земной жизни всех нас конечностью. И мне теперь, и именно сегодня, и даже, сейчас поутру, когда слушаю песнопения и громкие молитвы из храма Христа Спасителя кем-то, записанные на эту лазерную дискету и теперь-то уж точно понимаю, что мне не важно ведется она со мною та их американцев информационная война, или их европейцев та их финансовая со всей Россией Родиной моей, или даже их соседей наших таких трудолюбивых японцев всё же их технологическая война против нас за те такие малюсенькие тихоокеанские острова, которые они считают, что они их, или всех полутора миллиардов китайцев да еще не меньшим числом тех индийцев на рынке та тряпичная (товарная) или еще их транснациональных, а то и над национальных, над правительственных компаний всех их та особая фармацевтическая война именно против меня и даже против моей семьи.

– И с кем они те фармацевтические компании ведут свою войну? —в очередной раз я спрашиваю тебя, – С больным человеком, которому помогать и сострадать нам всем надо.

Так как одно дело найти, как это делаю я здесь на Камчатке, и еще, и в море, и на сущее лекарственное растение и их источники, одно дело изобрести то лекарство и добыть его как бы невесомые миллиграмы, а уж вовсе другое – завоевать весь мировой рынок и та его на конкретном человеке эффективность и значимость, при том же лейкозе остром, как то было не так давно в историческом масштабе с Раисой Максимовной Горбачевой, когда сам её муж нам затем говорил, что его же Перестройка её съедала и поглощала, как самая мощная и тяжелая черные космическая дыра…