Читать книгу Мои философские размышления здесь, на Камчатке. Том 3 - Александр Северодонецкий - Страница 4

А мы с вами еще зависим от тех социальных подачек, которые столько бюрократов их нам из своих рук, как бы и подают, что можно было бы и отменить их полностью, только платя сполна за работу нашу, сократив тем самым всю ту бездельнящуюся бюрократию, сидящую на всех наших же пособиях, на всех наших же процентах от них, так как минимум десять, а то и более процентов ведь тратят они на себя любимых.

Да их, как, к примеру, Иосиф Сталин послать бы их в тот дремучий лес, чтобы сучья и ветки в стороны там летели с вековых сосенок, да норму дневную им бы кубов по пять за ту без жиринки пайку баланды бы под вечер. А еще, чтобы ночной и ОМОНа шмон им там еще устроить. А еще бы им ту такую раннюю побудку, а еще всю рванную ватную ту еще фуфайку без всякого утеплителя.

И, понимаю я теперь, что мы зависим еще, как сам её получил и от пенсии мизерной мы с Вами все зависим, и еще, как в картежном преферансе от «судьбы», которую как бы сами и строим, мы также зависим.

А вот, он бы сам тот депутат любого созыва нашей «мудрой» Думы, который такой двойной пенсионный закон принимал и, попробовали бы на ту средне российскую пенсию прожить им всем, когда уж и по возрасту, и по здоровью твоему никакой у тебя нет возможности работать, а еще и чтобы тебе в старости еще и заработать, и накопить в их карманном надежном том московском Бородина с Лужковым «Московском» или вовсе по другому «Московия» в их карманном банке.

И еще, разве тот Бородин или тот же наш и их московский Лужков един, разве каждый из них один одинешенек, и тот же Березовский, и много-много таких, как все выше мною перечисленные…

И уж, понимаю теперь это всё я не от самой фамилии их всё зависит, а от самого того времени в котором я живу и творю я, да и ты мой внимательный читатель…

И, когда его почти личный банк был бы тот, и лично твой, с которого ты легко четыре миллиарда, а не четыре ведра картошки, как сосед и ему дал Суд наш справедливый реальных четыре года, за каждое ведро по годику в 365 деньков каждый, больше чем там картофелин в том сворованном им ведре и еще, один високосный год в 366 дня прибавили, а каждый день там за колючей проволокой, как и у того Ивана Денисовича, как и у того знаменитого Александра Солженицына его автора, который всё то Гулаговское г… но именно на своей шкуре и сам он знал цену тому каждому, а еще и лишнему высокосному нашему деньку, состоящему буквально, а не фигурально уж из 24 часиков и стольких-то еще минуточек, кажись 1440 минуточек потому, что по математике точно и уж верно 24 х 60 = 1440 минут, а в том часе длинно-предлинном, как полной бездны в том супрематичном «Черном квадрате его Казимира Малевича, таком магическом и одновременно супрематичном квадрате» и в его особой мифической не выверенной самим автором и еще и художником квадратуре.

И, как же нашему бедолашному пенсионеру быть тогда, когда те кровных четыре их миллиарда тот банкир легко на своём, стоящем давно под парами в аэропорту во Внукове чартере, увез в их туманный демократический и цивильный только для наших воров Лондон, который с такими деньгами, как и у Бориса Березовского, будет и по-европейски демократично опекать их полицией, и абсолютно нравственно, защищать в их полностью «свободном» именно от самой совести лондонском Суде и в таком еще для них для всех наших воришек «не подкупном».

– А кто же, и какая пенсионная система защитит и защищала ли, тогда в 1945 и позже моего старшего и среднего брата Бориса и брата Ивана, не получающего ни дня свою пенсию по потере родного его отца, кормильца его, так как и похоронка не вовремя самому адресату пришла, и его свидетельство о рождении только в своем отроческие в 16 лет он мой средний брат Иван получил, да и не принято было (стыдно ведь!?) за пенсией-то им самим обращаться, так как и все до едина на улице все знали, так как все селяне понимали, что ведь всем в селе их Савинцы после той кровопролитной войны трудно, ох как трудно в тот 1945 год и, особенно в голодный и памятный своим голодомором в 1947 году, когда босыми ногами и колосочки они дети войны собирали по морозцу, и с голоду на полутораметровом черноземе, как бы умирали неведомо и почему, и невесть, как тысячами, если не сотнями тысяч и никакая их та лондонская и английская или их США демократия, и никакая их мифическая свобода, завоеванная дедом их и моим в далеком в 1918 году и завоеванная отцом их стрелком полка №799 в 1944 году, от ран, скончавшимся 2 апреля 1944 года им не помогала и не помогали им тогда.

И сегодня в памятном нам всем 1947 году, слово ведь придумали понятно не в народе – голодомор.

– Что же оно наяву и, что оно сегодня для всех нас и что оно значит, как его из сегодня мне еще и понять их тогда, как ощутить их то братьев моих голодное, и их моих двоих братьев старшего Бориса и среднего Ивана голодное их в 1947 года детство…

И не их вина, что не смогли они писать, как я эти философские наполненные особым смыслом строки, и даже, не их провинность, что они с трудом преодолели оба то, только их трудное Время взросления, что еще и выдюжили они тогда, и выжили по воле самого рока оба брата мои и теперь они только мои и для меня значимы и так они для меня ценны.

– И, брат мой старший брат Борис, и мой средний брат Иван помогали мне все шесть лет, покуда учился я, покуда на ноженьки свои так долго становился я…

– А не участь нельзя стать нам сегодня на ноги.

И вероятно, прелесть всего Времени моего и их братьев моих, что оно то Время ведь действительно было, что оно то Время их и моё ясно и даже, навсегда если не навеки, отразилось в сознании моём и, теперь то, уж точно знаю я, что ту братскую Бориса моего гимнастёрочку светло-коричневую и такую теплую армейскую, я никогда бы не променял на тот черный его Малевича Казимира супрематичный «Черный квадрат», столько бы он миллионов их американских долларов, европейских евро или даже английских фунтов стерлингов не стоил бы на любом их хвалёном аукционе-то.

– Голод!

– Голодомор 1947 года.

А рук, работящих и сильных, да и взрослых ведь после той войны в деревнях практически тогда и не было!

И вот, спрашиваю я:

– А не наша ли там кровушка изначально их ту генетику внесла изначально и сложила она её?

– А не наши ли деды и все евреи СССР туда, увезли бесплатно все свои лучшие мозги и руки свои такие работящие?

И я бы, именно сегодня заставил бы за каждую, полученную ими нашу советскую стипендию полновесно вернуть и даже отработать где-то там не в их Мюнхене, а у нас в том моём таком теперь солнечном Магадане, где в стройотряде я и в 1974, и в 1975 году работал я, и где я, видел и ту Солнечную их магаданскую долину, и энергетическое сердце их магаднское Аркагалык, и видел еще я золотоносный Сусуман, и даже их колымское сказочное необозримое по синеве своей Синегорье, со всеми трассами современными, Колымской теперь в народе зовущейся…

– А сколько же белых наших ЗЭКа косточек там вдоль неё, – спросил кого либо я теперь, обогащенный всем моим знанием и опытом моим, – а сколько рабского того их ГУЛАГа и ЗЭКа подневольного труда именно там в той дороженьке вложено и положено?

А те с Бородиными и с Лужковыми, у которых их карманный банк «Москва» или «Московия», как пузырь мыльный от легкого ветерка лопнул, и тебе всего-то по страховке полагается только 700 тысяч рубликов и больше ведь ни копейки из всех твоих сбережений в нём, и не более.

– А, остальное?

– И, стоит ли откладывать мне сегодня на ту их накопительную пенсию, если инфляция и стоит ли мне еще, и на будущее теперь копить? Когда внове пенсионный закон в какие-то баллы без моего ведома они взяли, как и тогда в 1947 году у братьев моих родных и всё переделали?

А мы ведь знаем так хорошо, что всё наше и твоё будущее по-сахаровски категория такая еще неопределенная. Как это часто любил говорить физик и теоретик и даже великий практик Андрей Сахаров, и он на все 100 процентов, вернее на все 200 процентов, а то и на все 300 процентов был ведь тогда прав!

Ведь, только он мог всё это просчитать и предвидеть, даже, не будучи болгарской, ясновидящей Вангой или нашим московским экстрасенсом в этом году так рано почившей знаменитой Джуной… Так как сам взрыв и атомной, и даже водородной бомбы, после его начала, это что-то само по себе неуправляемое его творцом и его создателем, и даже его зачинателем, это уже неуправляемая та по-космическим по её меркам особая взбунтовавшая своей энергетикой неуправляемая нами сингулярность самого неведомого ранее нам вместилища самого атома и это всё, и вся сжигающая субстанция.

– Именно так и наше будущее.

– Оно слагается из стольких компонентов часто нам понятных и ясных, и со стольких же не знаемых нами и даже, не ощущаемых доселе нами компонентов, что рассчитать даже самому талантливому физику, или учесть их все социальные всплески, будь ты сегодня даже Карлом Марксом или Фридрихом Энгельсом, который и финансировал того первого в мире марксизма-ленинизма теоретика, ты ничего уж наверняка там не спрогнозируешь. Но если, ты не будешь учиться, если ты не будешь каждодневно, совершенствоваться, то вообще ничего не будет тогда да и со временем, ведь и тебя самого, и не станет.

Так как и наш корякский, и наш камчатский знаменитый и многими не признанный Кирилл Васильевич Килпалин на своей уединенной хаилинской и на его олюторской заинке, не пиши он на своей Тополевке картины или не пиши он все его сказки, не мечтай он так страстно, то, что бы он из себя для нас всех представлял бы и, знали ли бы мы сегодня его.

Те же их европейские и нынешние из марта 2016 года США санкции торговые к нам. А может, это своевременно и вовремя, и к себе, и еще по себе? Сегодня сама просвещенная и самая та такая холёная Европа это уж как никто другой на себе и ощутила. А еще и будущее отключение их межбанковского Sfiffta, это удар одновременно и по нам, и также удар их по себе. Тут уж действует та древняя философия как сама наука. Будут выработаны другие и иные обходные пути, будут отработаны альтернативные способы нашей шахматной неординарной как бы типа сицилианской как в шахматах защиты!

– Но?

– Именно это, но?

– Когда?

– Кем?

– В какие сроки?

– И при моей ли жизни?

– За какие и, самое важное, за чьи же денежки и за наши ли рубли ли?

– Если за мои?

И только после всех моих этих многозначительных вопросов следует троеточие, так как и пенсионная реформа нас ждет и возраст пенсионный они нам в этом не сомневаюсь я увеличат…

– Она за чей счет и для кого?

– И, когда ту накопительную часть заморозят на неопределенный срок именно у меня и почему?

Тут и подумаешь, вступать ли мне самому в то их софинансирование своей пенсии, и тогда ты поразмышляешь, какая будет выгода именно тебе?

– А вот будущее, говорю повторно я тебе, – категория неопределенная! – это ведь Сахаров Дмитрий сам нам об этом сказал.

И внове сан не раз и не два раза вспомнишь и Андрея, и того физика теоретика Сахарова!

– И, когда твоим трудом заработанное, что ли и ему Бородину отдать?! – спросил бы я. – Вот мудак-то!

– А где же доблестное следствие, – спрашивая внове я, – как тогда и мой в памяти моей экскурс по Времени, как у Дзержинского или у того известного по книжкам у Ягоды с Вышинским, а где же наша современная буквально всё, «видящая» прокуратура, как у них, да еще и такая не коррумпированная и даже она у нас такая ведь беспристрастная.

– А где же они все власть предержащие?

И вот, мой этот вопрос, понимаю еще долго остается и останется без ответа. И мой этот вопрос, остается безответным, так как и финансовая разведка, и даже контрразведка с его могучим ГРУ или современным СВР и, почему они там, в НБА могут всех слушать, а мы, разве не на том их техническом уровне или у нас мало магнитофонов тех и мало у нас накопителей памяти? Вот так у себя под носом и проморгали, и всех их я бы отослал сегодня и сейчас в далекий, как поется в песне: …«поеду я в Магадан»…

А от себя бы добавил я: …«еще может быть и туда, на далекий их магаданский энергетический Аркагалык»

– А где же хваленный израильский Моссад, – внове спрашивая я тебя, – почему мы его не испросили помочь, если самим уж так невмоготу, если сами мы такие сегодня немощные. И, почему же не стыдно за того обнищалого и как та курица ощипанного перед варкой на суп и еще обобранного нашего беззащитного и одинокого российского пенсионера?…

– А может они и вовсе не хотят или даже они не желают?…

– А может, они все копят те миллионы долларовые и такие зеленые на этот супрематичный «Черный квадрат» Малевича Казхимира, чтобы его на том лондонском аукционе прикупить хоть когда-то?

– А может, кто-то и не разрешил им, заводить те уголовные дела, и делишки на всех долларовых и миллионеров, а еще и миллиардеров? – уж теперь после прозрения моего спросил бы я кого-то.

– Так того, кого-то за его шкирку, чтобы такой закон в Думе нашей подписал и еще он, издал тот заинтересованный депутат, чтобы тогда после того закона ни один рубль и уж точно и наверняка ни один Бородин, и заранее, и даже опосля, и ни один, чтобы от нас он не смотал, а не, как говорят сами уехал, как и г… но оно плавает по морю, а моряк ведь по нему по морю ногами своими ходит, хоть и вода это, чтобы те, за неприступную для меня и для многих, как и вот я уже 65 скоро и за их ту неприступную без Шенгена их, за европейскую их границу ни шагу и даже ни разу в жизни…

Именно при таких условиях во всех нас будет равной и свобода и даже, равной та наша и еще и их английская преславутая для каждого из нас демократия, когда их индийскому рабству сто, как и этой картине с её кракелюром вековым «Черный квадрат» Казимира Севериновича Малевича, если не все двести лет, так как отсчет их рабству, каждому понятно ведется он не с 1912 года надо мне начинать, и даже их Антанте той из моего и моего деда кровушки той красной из памятно и врезавшегося в мою память 1918 года, когда он за ту гашу родную савинскую черную землю отважно сражался и сложил тогда свою он жизнь.