Читать книгу Мои философские размышления здесь, на Камчатке. Том 3 - Александр Северодонецкий - Страница 9

– И вот, внове возвращаясь я к основной теме этой части беседы моей длинной, мне теперь и сейчас важно, и даже более существенно, что она идет рядом с нами эта такая разная война: и фармацевтическая, и информационная, и даже банковская во всей моей сегодняшней жизни, на моём всём восприятии мира и окружения моего. При этом она сильно тревожит меня, она мешает спать мне, она вызывает тревогу за детей и за внуков моих, за судьбы их будущие…

– А теперь, еще та война их и такая пространственная, и даже, как бы дистанционная, и даже, эта компьютерная, и вероятно, вся электронная, и даже вирусная война… Лихорадка Эбола откуда-то из Конго, лихорадка Нила, что в древнем Египте, где пирамиды такие величественные, и даже, здесь дальневосточная геморрагическая лихорадка, и наш доморощенный энцефаломиелит в Сибири нашей предостаточно его, и много-много других страхов, и даже страшилок ждет сегодня всех нас…

И, как на джойстике из Лондона по Хорватии и в Боснии урановыми бомбами или высокоточным оружием и, летающими автоматами по Ирану или Ираку тоже бомбы их, не суть уж и важно им теперь… Важно, что смерть только на том, невидимом ими конце… А они те солдаты и сыты, и в комфорте и в благоустроенном городе… Важно, что он, с защищенного, заглубленного из лесу, из бункера, откуда-то наверное со штата Иллинойс, или с тихоокеанского ракетоносца, или с атлантической плавбазы управляет им и не слышит, да и естественно не видит ничегошеньки, кроме своего компьютерного монитора, да еще этого указующего курсора, бегающего по его мерцающему экрану…

– Да и, это теперь для меня не важно!

– Так как, это, оказывается, по их классификации, по их особому мнению и не война вовсе, а некое понуждение к миру или еще иначе, борьба с каким-то мифическим полосатым «колорадо»… Уже не человек я, а я просто «колорадо». Пусть я и россиянин, как любил Борис Николаевич Ельцин говаривать. А то, что у того «колорадо» есть свои дети, что у него есть свои внуки, а еще у него своя и любимая жена, свои такие престарелые и больные, и немощные у него родители, и даже, свои у него есть свои же целеустремлениям, своё земное его предназначение еще по потому по его божественному рождению на Земле этой круглой и одной, и, единственной для всех нас. Так он же и не человек вовсе, а просто он некий желтый такой вот «колорадо» он теперь и сейчас и для них!

И, стою вот теперь я как бы в пятнадцатом веке на Куликовом поле в Подмосковье, где идет война за землю и это не война, скажут те американцы, кто словцо подбросили и придумали такое компьютерно, как бы почему-то инертное, а только полосатой той георгиевской ленточки и «колорадо» ли они все погибшие и жизнь свою, отдавшие за нашу теперешнюю свободу, и за светлое будущее наше даже пусть и века, и даже столетия назад?

Настоящая война это, когда я вижу врага и я ясно вижу противника своего, когда я слышу его хриплое от кровушки дыхание прерывистое и я слышу его всю душеньку, и мой, проникающий до последней косточки истошный и барабанный крик в моих же барабанных перепонках почти, лопающихся от той нервной, моей сверх напруги боя этого не на жизнь, а на смерть и во имя жизни, когда вижу я его не человечий, а поистине шакалий вражий его оскал и, понимаю я, что если не я и не сию секунду его своим тяжелым обоюдоострым мечом и еще копьем острым в придачу, то уж он меня точно и наверняка пригвоздит к землице этой, такой здесь черной или даже этой подмосковной, к суглинку этому коричневому, где кровушка моя легко затем и растворится в землице этой, сокрыв все следы битвы той героической Куликовской и такой для всех нас теперь краснознаменной и даже исторической…

И вот я, так еще натужусь, и вот я вонзаю в тело его не возбоясь даже самого Господа Бога своё копье острое и вонзаю я меч свой по самую рукоять его обоюдоострый, чтобы быть на этом ратном Куликовом поле только Победителем (!), а одновременно быть тем не побежденным теперь перед врагом моим!

И, чтобы дети мои, и чтобы члены семьи моей большой жили, и я тогда понимаю, что вот жизнь моя ничто по сравнению с их будущими жизнями. И, я понимаю, что стоять мне здесь на землице этой, политой кровушкой другов моих до самой до погибели моей, но чтобы их стопа не стояла здесь и даже тогда! А вот врага на землицу свою эту пусть и нечерноземную никак не пропустить теперь мне, никак мне не допустить, чтобы я был еще и их каким-то желто-коричневым тем жуком, да и их еще безликим полосатым тем «колорадо». Пусть уж их кровушка орошает то поле моё черное для них пречерное с полутораметровым слоем чернозёма Савинское…

– И, если сегодня, сама война приобретает такую ту или иную семантическую многоликую наполняемость слова своего, нисколько и не меняя своей сути жертвенной, и одновременно героической, то и на, восстановленных в ВУЗах военных кафедрах надо нам учить по-другому, а не закрывать их те кафедры военные в угоду чьим-то OSCE из Европы их «свободной» безнравственным советам.

– И я сегодня рад, что вновь откроют те военные кафедры в ВУЗах в 2014 году, и будут, учить студентов начиная с 2015 года военному делу и разному, и еще на разных кафедрах… Естественно теперь-то я понимаю, что есть война и торговая, и нефтяная с газовой, и даже та атомно-энергетическая, и, понятно, даже психологическая, когда противника хотят еще так испугать еще и угрозами, как тем древним обоюдоострым мечом чтобы только к землице пригвоздить его…

Я был в 2009 году на учебе в Хабаровске, так там с Бурейской ГЭС электроэнергия в Китай идет дешевле чем собственному жителю из того же Хабаровского края. Это ли справедливо ли и это то же ведь экономическая война, но уже со своим родным народом? И вот, сам себя в очередной раз спрашиваю я:

– Не Березовский ли, не Бородин ли, такой любитель картин, так как нашли и под Санкт-Петербургом его припрятанный контейнер и с не одной ценной картиной в нём.… А цены им тем картинам и нет ведь сегодня…

– И, почему же та наша, братскому по крови одной народу по цене туманного Лондона, и ведь не качали в тот далекий Лондон, и не везли танкерами его в Лондон тот, а всего-то границу из Курской в Сумскую область перешла труба и сразу такова его газа того сибирского европейская их цена? Еще и говоря кому-то, что это и есть та рыночная его цена? И даже, такая усредненная и как бы она взвешенная его цена? Цена полной рентабельности или сверхприбыли нефтяных тех баронов? – спросил бы я.

Так как, это то же война двух их мировоззрений. Простого человека и человека, понимающего изначальную проблему, как таковую. Так как Премьер Министр любого государства после, прихода нового Президента в принципе не должен, как бы в своем креслице том тёпленьком и сидеть. А с другой стороны, он же человек и к богатству он не прочь прильнуть, и как, и тот американский Билл Клинтон хочется еще и легенький миньетик юной Монике дать бы ей, что бы где-то в темном коридорчике Белого Дома ей бы ему дать и еще, что бы бесплатно, а не за два миллиона отступных из зеленых долларов. И это теперь то понятно, и это так естественно, не только дать его той юной и, как бы в чем-то там вовсе еще неискушенной, чтобы ровно три года ей не стирать своё одно единственное подвенечное платьице этой Монике Левински, а и даже всей такой просвещенной, и еще такой демократической, столько на своём веку ранее, пережившей Европе в виде недавно сброшенных урановых бомб по мусульманской Боснии и таких же, чуть обедненных бомб урановых еще и сброшенных по славянской Герцеговине, и это (теперь кричу я!) после того их Нюрнбергского процесса 1945 года и на той же европейской землице в достопамятном памятном всем нам 1945 году, в великом году славной и безоговорочной нашей Победы и Победы нашего разума…

И вот, тот Билл их американский Клинтон тогда, давал его тот такой незамысловатой американский м…..т в виде бомб с обедненным ураном всей той древней и еще такой просвещенной Европе, которая и сама не прочь даже теперь вновь и вновь, попить нашей алой «кровушки».

– И вот, мне так теперь кажется, что тот взбунтовавшийся в своём творчестве художник Казимир Малевич, желавший для себя абсолютной свободы вовсе и не думал о тех всех великих и даже о таких могучих вселенских философских категориях, которыми живу я и теперь, которыми воспринимаю я весь окружающий меня мир, только преломляя его через ту свою призмочку здешнего всего камчатского и видения, и даже моего нынешнего понимания всего, когда ты еще так защищен самим этим невероятным земным расстоянием в 8753 километра, или в все 8 753 000 метра, что никакая их хоть фосфорная бомба и никакая их самая опасная инфекция пусть, и та африканская, пусть и Эбола лихорадка сюда не долетят и, естественно, что они к нам не придут.

– И вовеки, и пусть будет так – аминь! Свят! Свят! Во веки свят, свят и аминь! Воистину правда моя!

– И мне теперь ясно и мне теперь понятно, что он тот далекий от моего сегодня Казимир Малевич, вероятно, не воспринимал и сам мир теми особыми человеческими категориями, которые и составляют именно теперь сущность всю мою, так как и выстрадал ранее я много, и выболело в сердечке моём за эти года так много и разного, да и давно я понял сущность жизни всей многогранной, жизни нашей многоуровневой, жизни сложноорганизованной этой нашей земной.

– Давно я понял и давным-давно осознал я, что часто и чаще человеком движет что-то глубинное и даже, может быть некое плотское, что-то поистине животное, такое глубинное и даже в чем-то даже то искони каменно-пещерное, что у современного цивилизованного и воспитанного, окончившего не один ВУЗ человека должно было бы нисколько наружу и не выпячиваться, а только будет прятаться куда-то туда поглубже и вот оно, и под невероятно дорогой костюм французского модельера Кардена и даже, бесфамильного теперь итальянского модельера сегодня от меня прячется, и даже, может быть он прячется от меня и сегодня под черную-пречерную рясу монашескую, долго по утрам, молящегося римского монаха, или под их американскую белую ту, как пирамида Гизы просторную ниспадающую складочками своими накидку кук-лус-клана, и даже, недавнего американского или английского кровавого рабовладельца и, одновременно скрытого от меня их ряженного их всего масонства, и даже, того же, того древнего арийца, как бы и, покаявшегося тогда на плахе в Нюрнберге и по непонятым мне «гуманным» не ко мне самому их тем законам, избежавшего той скользкой виселицы или даже ранее, еще до Суда того Праведного, сумевшего поднырнуть под толстые льды Арктики и, уплывшего на подводной лодке и, спрятавшегося где-то там в той непроходимой сельве Бразилии, где туземцы обитают. а для меня все они голые или даже в знойных степях Южно-Американской Аргентины из их Южной Америки и теперь такой свободной от памяти моей.

– И вот, поди тогда, из моего сегодня в круговерти этой да и разберись, что же кроется на самом деле под тем отутюженным черно-пречёрным бостоновым костюмчиком от Кардена так ладно сидящем на нём и даже, что же на самом деле шевелится и так быстро там внутри напрягается при виде гульфика в ширинке его Била Клинтона и даже, о чём же мыслит сам их тот американский Президент, властитель судеб людских в тот или в другой именно этот момент, и о чём же он, и думает, и что же еще желает он в той ночи темной, и даже пречёрной такой, а может и там, в нефтеносной ближневосточной пустыне самого божественного Синая, как и этот пред мною супрематичный «Черный квадрат» Казимира Малевича, поглощающий всё моё сознание теперь и сейчас всецело, и полно заполнивший всё моё сознание, даже поглощающий всё моё видение быстро меняющейся нашей современности, так как тщательно разбираю я её нашу современность на все даже самые мелкие составляющие, на самые маленькие винтики и даже, на всё составляющие его невидимые другому мелкие молекулы, чтобы, как в том далёком и невозвратном никогда, это знаю и уверен в этом я, в детстве моём, разбирая ручками неумелыми машинку игрушечную, чтобы мне докопаться до сути той самой глубинной явлений тех земных, таких сегодня противоречивых, таких всех не управляемых мною, когда сила инерции не такого и тяжелого маховика истории еще, неведомая мне кажется крутит и вращает те многочисленные все колёсики, шум и вибрации которых мне интересен и такой он теперь привлекательный. А уж там, в глубине его движения того затем, начинается такой сказочный водоворот, такое соединение всех внеземных, понятно, что незнаемых нами даже в чем-то внеземных тех физических неподвластных нашей воле сингулярностей, такой глубокий да и быстрый философский переход одного качества в другое и уже количество, такое тогда происходит философское и моё отрицание всего, и мое отрицание вся, происходит на тех незнаемых нами просторах такое сгущение всего и вся, и быстро летящего мимо меня Времени, и самого моего никем не мерянного Пространства, и местами, возникают такие его бурные всплески, такие невероятные и непредсказуемые бурные флуктуации, и даже, такие натянутых где-то там, в далеком Космосе струны волнения их, и невероятные локальные сгущения, и даже особые напряжения, что уж кому-либо спрогнозировать, а еще, чтобы и упорядочить те процессы мыслей моих никоим образом ведь невозможно, да и не требуется уж это точно и наверняка.

– И понимаю Я, и осознаю Я, и знаю Я, что то, что ценно там для них и в их далекой отсюда Америке, и даже в туманной, и одновременной островной их такой еще не бедной Англии, и естественно в такой нравственно выхолощенной самой Америкой, вернее их США европейской послевоенной той их Германии, нисколько не важно для меня и для всего моего могучего, и живучего русского народа.

– И, что значимо там у них далеко, и даже за их «бугром» сегодня, естественно будет забыто нами уже завтра и то будет прах мыслей их, и волнений всех их. Да и о чём страстно говорили на их телевидении или в их лживой прессе затем, быстро всеми забудется и даже из сознания моего легко оно выветрится, а вот мысль моя, став такой, по сути еще и материальной, сознание моё легко превращаясь в строки эти черные-пречёрные, будет вероятно так долго нестись по всему космическому черному-пречерному бесконечному для всех нас Простору, теперь уверен я в этом и даже будет то Вечно, и понятно, что уж наверняка как-то всё то будет Бесконечно, так как знаю я что границ ненависти моей нет, как нет и границ самой нашей Вселенной, которая каждый день и даже каждый час раздвигает пред мною и пред всеми нами свои границы и раздвигает она все горизонты глубокого видения моего отсюда с Камчатки моей. И даже, ни на минуту не угасая, и ни на секунду не переставая волновать меня, и всех моих близких, и знаю это я, отражаясь в детях моих, и даже отражаясь затем во внуках моих она будет, как тысячи сверхновых звезд только ярко озарять всю Землю нашу своим новым светом и радостью улыбки их, всех моих и родных, и таких любимых, и даже таких мне по крови моей близких…

– И, только затем ты от озарения вот такого ясно понимаешь, что на все сто процентов права моя бабушка Надя, любимая мною Надежда Изотовна в девичестве Науменко, по первому мужу Якименко и по второму мужу Кайда одновременно, которая не зная даже о «великих» тех планах Никиты Хрущева по построению общества благоденствия и настоящего вселенского коммунизма к 2000 году, говорила мне малому в церкви в Изюме с Виктором Кайдой братом моим двоюродным, что там далеко за самим горизонтом существует одновременно и рай, а еще и настоящий ад, соседствуя буквально рядом друг с другом.

– И вот только теперь понимаю я насколько она тогда права была!

– И, душою своею именно теперь понимаю я, что по-философски, что по-человечьи она была ведь по-современному права, да и невероятно она сама мудра в силу прожитых ею стольких её лет. Даже не будучи тем умным современным философом, так как от природы своей и естества её, обладала она неким даром предвидения, а еще обладала она особым даром и каким-то умением убеждать, и предвидеть всё и вся, как та болгарская полностью и с детства её слепая Ванга и, как нынешняя наша Джуна, она буквально на десятилетия вперед заглядывала и еще она смотрела далеко, желая меня и нас с братом моим Виктором и предупредить, и как бы заранее уведомить о том будущего нашего видении своём.

– А у нас, тогда еще детей несмышленых понятия самого того далекого нашего горизонта, когда мне всего-то каких-то кажется восемь лет и он сам горизонт тот буквально вон рядом, там рукой подать за селом Залиманом именно для меня завершался он тот мой горизонт или может быть, только теперь-то понимаю он начинался тот жизни нашей горизонт и даже, какой-то значимый для нас рубеж всего видения нашего, так как и, когда её не стало на землице нашей, теперь уж точно, и уверен в этом я некому мне о нём говорить и некому меня предупреждать о всей, о той его безграничности и о всём разнообразии его Мира её и Мира моего. Потому, что покуда, я, повзрослев, не сел в этот скорый номер №029 поезд Москва-Липец, которым еду с теперешними моими тремя пассажирами, со всеми моими собеседниками от самой столицы Москвы до ранее провинциального и такого захолустного, и в чем-то еще уездного города Липецка. А еду я теперь со случайными тремя пассажирами, с которыми и беседу веду-то долгую свою, покуда я максимально не расширил тот свой горизонт видения и даже горизонт моего ощущения, когда, будучи студентом в 1974 году не сел я в четырехмоторный добротный наш родной и нашими руками сделанный самолет ИЛ-18, да и не полетел первый раз со стройотрядом из политехнического института в той свой первый и далекий земной на самолете полет, когда и от Харькова, и от Савинец моих аж в сказочный и загадочный, да и далёкий Магадан, а затем на попутке по той колымской трассе в город Сусуман и на сам Аркагалык, и даже, в то их заоблачное и сказочное сейчас энергетическое сердце Синегорье, где величественная Колымская ГЭС давно уж после тех моих 1974 г. и 1976 годов выросла и, покуда, я враз теми своими путями и дорожками по которым сама судьба меня вела, не расширил тот свой такой узкий ранее горизонт, а уж затем, как та перелетная птица земная, покуда я, не прибился под осень, как и все птицы в августе 1980 года сюда, на любимую теперь мною Камчатку и такую далекую олюторскую славную здешнюю землицу что Тиличиками сегодня зовется. И уж, знаю я теперь до боли в сердце, до настоящего щемления в каждой клеточке его в эти такие родные мне и моему сыну прибрежные, что на Тихом океане в село Тиличики, что где-то на той острой стреле самого Времени и в миг расширил тот я свой горизонт буквально на крыле здешней тихоокеанской чайки, что где-то на берегу безмерного Тихого океана его бухты Скрытой, которая узким проливом соединилась с заливом Корфа и даже со всем Беринговым, бескрайним морем и, естественно, со всем Тихим океаном и вот теперь свой, и здешний камчатский особый мой горизонт я вижу не так, как там в Савинцах всего в семь или в двенадцать километров, а на все восемьдесят и более морских миль, а это уже 165 700 метров, как мне кажется это такое большое расстояние, а это все 165,7 километра или даже чуть по более, так как оконечность мыса Говена она мне видна даже, не поднимаясь на сопку высокую здешнюю…

– И, что же вижу сегодня я за тем теперь морским тихоокеанским здешним бескрайним горизонтом?

– Только моей фантазии, да вероятно моим читателям и ведомо, и известно, да и понятно им…

– А там, за тем далеким горизонтом все мысли мои, все сокровенные желания спрятаны мои, да и всех целеустремлений моих… Там дали далекие тихоокеанские, и они мне такие близкие, там дети мои Алексей старший и Василий младшенький мой, там внуки мои и младший Степушка, и уже подросток старший Даниил, там двоюродный внучок Андрюшенька и еще маленький и такой несмышленый внучатый Артурчик, всем им и жить, и продолжать путь наш земной, а еще творить и, понятно, им же созидать, всем им придется естественно и по жизни их страдать, и не одно препятствие земное еще преодолевать им, и даже этот мой, и все другие горизонты, повстречавшиеся уже в лично их жизни, и им, и только им выбирать свою единственную тропу, свою одну единственную тропиночку и ту единственно верную может, и здесь узенькую земную, и камчатскую только их тропиночку.

И вот, настолько, она будет трудной, настолько она будет легкой не мне об этом всём теперь уж наверняка и судить, и даже, не предполагать мне…