Читать книгу Мои философские размышления здесь, на Камчатке. Том 3 - Александр Северодонецкий - Страница 24

Только человеку свойственно желание заглянуть в прошлое и Шлиман в 1870 году все же замыслил, прочитал и нашёл свою и его одного древнюю Трою.… И хвала ему, и моя хвала той страстной мысли его еще какая хвала. И хвала 32 летнему англичанину простому архитектору Майклу Ментрису в 1953 году, расшифровавшему так называемое их линейное письмо «Б» мне и нам, те глиняные таблички оттуда из самой глубинны веков. И ему, удалось нам помочь по более узнать об античности даже с тех времен Возрождения…

И, оказывается, тот кто те таблички писал и, спустя тридцать веков, кто их расшифровывал не будучи специалистом по античности или хотя бы историком мысли они, как человеки земные ведь оба одинаково, мыслили они соразмерно и даже, как бы в унисон, хотя на стреле времени были разделены таким громадным Пространством, такой пропастью в тридцать веков или в те неподъемные для моего сознания три тысячи лет назад…

А я буквально вчера и тоже случайно на другом книжном развале купил в Елизово книгу Гомера «Илиада. Одиссея» вот сижу и читаю её или его и общаюсь с тем древним Гомером, которого читал я и ранее еще в школе, и удивлялся каждому его слову, и я удивлялся каждой мысли его такой близкой, и так мне понятной…

Понятно, что еще, наверное, в 9 классе всё то читал не раз, но то всё не то, всё то иное мое восприятие и оно иное ощущение моё… То были вовсе не те ощущения и даже не те впечатления мои. Так как Время, большое Время его и прожитое моё само по себе меняет наши все ощущения и даже всё наше мировосприятие…

С возрастом и взгляд на мир, с возрастом и наши ощущения, и его глубина сама по себе у нас самих изменяется…

И если в юности твоей ты схватываешь совсем поверхностно, то в зрелости, и той еще мудрости ты, как бы, наслаждаясь легко, раскладываешь всё увиденное тобой и услышанное тобой на его составные части, чтобы внове собрать и уже более осмысленно посмотреть на описываемое явление из глубин знания своего…

А еще, может быть затем, чтобы спросить себя:

– А что же это?

И, только человеку на Землице нашей круглой свойственно задать вопрос:

– Как же на самом деле было до него? – проделав путь и на тридцать веков в глубину… – и, что же после него, и еще может быть на большую глубину вперед?

Только человеку свойственно спросить:

– Если рай там есть, то где же он на самом-то деле? Здесь? Или там, в глубинах непознанных, землицы нашей, куда нас всех когда-то под траурный оркестр перенесут, когда нас всех поместят навсегда туда под покров тот черный-пречорный нашей савинской такой плодородной и еще такой о сухости её рассыпчатой землицы?

– И, какой он этот рай? У арабского шейха в его благоухающем там ароматами восточными оазисе и еще в его личном гареме, напомаженном его и, который, нисколько не считаясь с ценой и ценностью для всей Природы здешней Камчатской вот Сивоброву Евгению заказал в прошлом году здешних камчатских краснокнижных кречетов и еще не одного…

– Или может быть это наш камчатский рай, когда у многих в доме и воды-то горячей нет, не то, что денег на тот гарем или даже на придомовой, с искрящимися брызгами бассейн…

И тогда, осознав всё это спрошу я:

– А, нужен ли мне еще и тот, его шейха напомаженный ближневосточный гарем, когда и одну жену мне трудно самому содержать, а уж любить их всех сил столько мне самому требуется?

И, вспоминаю еще 1976 года и еще тот студенческий анекдот, бьющий не в бровь, а прямо в глаз в русле нашей беседы о райе:

Армянское радио спрашивает у одесского торговца рыбой на их рынке «Привозе» у Абрама Мойши.

– Смог, ли бы ты Абрам купить «Волгу».

Долго думал Абрам, даже затылок почесал и, отвечает тому незадачливому армянскому радио:

– А, зачем мне Волга со всеми её пристанями, переправами, мостами, городами и даже с её электростанциями?

И, тогда задумалось само армянское радио:

– Так сколько же у него денег, что он наш с рынка Мойша такими высокими категориями мыслит он? Мы то, думали о семи-восьми тысячах тех СССР рублей и с обликом Ленина В. И. рубликов пусть и в сотенных тех красновато-коричневатых купюр с его профилем из водяных знаков…

А, сегодня Анатолий Чубайс, на которого не так и давно было покушение может три года назад, понятно находится по отношению к нам в другой весовой категории получая в месяц сто тысяч долларов из своего НАНО, легко на наши ваучеры, скупив все акции РАО ЕЭС России, и как бы незаметно став, полновластным хозяином всей электроэнергетики России… А о правильности или всей правовой и человеческой неправильности всего этого уж не говорю, и не буду я говорить, так как есть результаты моего и твоего труда и он виден, а есть наш общенародный ресурс, и Левтырынинваямская платина, и здешняя красная и такая прекрасная рыбка, и понятно водица во реках Волге, Дону, Днепре, Оби, Енисее, а еще и есть нефть в Тюмени или где-т о там газ и поэтому, и это закономерно, и тем ресурсом общенародным мы должны все попользоваться, а не чтобы он один и единешенек. Всем, и так всё ясно, без всех моих длинных и пространных пояснений, так как есть избранная нами Дума Государственная и она должна такие акцизы на ресурсы те наложить, чтобы и школы у нас были, и детские сады открывались еще. И вот тогда, не надо меня будет манить и приманивать каким-то там райем еще в каком-то будущем времени моём, которое именно теперь выходит далеко за конус моего всего видения. А я материалист и ясно воспринимаю только то что я вижу, что я слышу, что я могу прочувствавать на вес, на температуру или даже на его структуру, отполирован ли тот предмет или нет. И все то реально и еще так оно для меня теперь материально!

Мы говорим сегодня и сейчас о настоящем внеземном рае. Мы сегодня говорим еще и об точке отсчета начиная с 1912 года дня её первого явления народу на той многими незамеченной выставке и говорим о цене на картину, такую сюжетно незамысловатую и еще наверное самую дорогую из всех, продаваемых картин в мире импрессиониста Малевича Казимира «Черный квадрат», а может о той уникальной по сюжетной насыщенности удивительного и непередаваемого труженика Иванова Александра «Явлении Христа и его Явлении Мессии», которую трудолюбивый и вдохновлённый автор все двадцать лет, штришок к штришку, мазочек к мазочку писал и выписывал он только для нас, и вероятно только для меня так как только мне вероятно, и понятен тот его титанический труд и его то упорство, который вопреки, а не потому-что так долго творил. И тот Мессия его явился именно ко мне и ко всем нам… И понятно, что в таком случае, говорить о её и его картины невероятных размеров 5,40 х 7,50 метра Иванова Александра и её цене или ценности для меня, когда на мою молитву и просьбу мою покорную, чтобы у сына младшего наследник и ребеночек был, и в октябре 2012 года такое мною обретение внука божественного моего… Когда мне все понятно и всё ясно, и оно даже для меня однозначно! И тогда, уж наверняка ни о цене и ни о ценности я не могу тогда говорить, так как явление и снисхождение Мессии и его трудов оно для меня так реально и еще так значимо… Так как то всё оно так бесценно, оно обретено мною единожды и мною будет так еще оберегаться на землице этой нечерноземной и еще липецкой…

И как бы, мы теперь всё же сравнивая, выбираем каждый для себя одного ту единственную точку опоры, чтобы всё-таки, как и увлеченный Шлиман, чтобы нам хоть раз в жизни, докопаться до самой истины:

– В чем же её и их тех картин истинная ценность и еще цена их?

И еще.

– Сколько бы лично я теперь дал бы за неё? А еще, если ли бы у меня были те большие в миллионы долларов деньги, она стояла в ряду моих приоритетов и даже моих желаний?

– И, кто и даже почему на самом деле, хочу знать я это, легко и не задумываясь, платит из своего не дырявого кармана эти 32 весомых миллиона долларов за неё на том аукционе лондонском, который у них «Sotbis» зовётся?

– Это только фетиш! – уверен в этом я.

– Это их престиж! – так теперь думаю я.

– И опять, их богатых это их тусовка? – не устаю и повторяю я.

– Это просто их прихоть? – теперь убежден я.

– Это их выпендреж? – так мне кажется именно теперь, покидая их чопорный аукцион.

– А может это их все комплексы?

– А может это их страхи и за жизнь, и за детей, и за их все земное здешнее будущее, а сам-то понимает, что его энтропия, как и та моя легкая энтропия, когда-то, да и враз испарится на кострище здешнем камчатском кедрачовом, легко когда-то сравняется с этим всем земным круглым пространством и, никогда он не ощутит уже того, что он испытывает, дрожа от страха, воспоминаний такого же черного и всё поглощающего квадрата той огненной концлагеря их Матхаузена его черной от сажи такой узкой его топки, где земная жизнь многих и не только евреев завершилась и где началась их та вечная поистине космическая реальность. А вот по размеру они ведь абсолютно один в один – они в сознании его и по форме то своей абсолютно одинаковы… Что первая осталась в его памяти цепкой той своей пламенной пустотою, поглощала тогда и в те его юные годы всё живое, что второй своей этой черною глубиною своего кракелюра так видимого уже в моём и его сознании легко именно теперь поглощает всё светлое и всё живое вокруг нас…

И он тогда, и те последние свои 32 миллиона, и даже миллионы фунтов стерлингов, а не зеленых их американских долларов, и он готов, запрятать этот абсолютно «Черный квадрат» в такие бездны швейцарских надежных банков, лишь бы ни он, ни кто другой в этом мире не видел ту его того супрематичного для другого ценителя искусства «Черного квадрата» всю ту космическую бездонную бездну топки той концлагерной, где буквально в миг всё на той его границе и всё земное для многих, и не только для евреев здесь на земле нашей навсегда заканчивалось и заканчивается, и ничего ведь там уж не начинается, так как хочется еще ему и дышать, и хочется ему ведь вновь ощущать и еще хоть один раз ощутить, и тогда, и там даже вкус хлебушка иной, и радости земные теперь у него вовсе иные, и о раю внеземном мнение у него теперь другое, отличное от моего нынешнего… Так как у него теперь одно желание, чтобы не было того его ночного видения той топки квадратной и еще не было бы у него видения пламени колышущегося своим огненным плазменным измерением и забирающем на его глазах чьи-то жизни как бы растворяя их в некоей безмерной пустоте.

И, этого никому ведь и не расскажешь, и никому.., и не покажешь, так как, кто и поймет тебя сам ни разу не испытав, как и я не одев ту братскую суконную чуть может и колючую для детского тела братскую полушерстяную стиранную-перестиранную руками любимой матери моей гимнастерочку ту братскую, не ощутив то её особое, то её непередаваемое поистине братское родственное его Бориса моего тепло… И всё то, понимаю я теперь, утратив его в 2005 году на пути земном своём, что ему тому особому теплу брата моего Бориса ни цены, ни замены в мире только моём уж нет, да и оно не нужно после той утраты моей, так как только осталась память моя и остались у меня только те ощущения греют и еще каждый день согревают так душеньку они мою…