Читать книгу Мои философские размышления здесь, на Камчатке. Том 3 - Александр Северодонецкий - Страница 20

Один американский актер Том Круз и, миллионер, и не так высок, но по-своему ведь талантлив, но в сексе с детства какой-то стеснителен, и даже, в саентологи сам добровольно почему-то пошёл…

Не избежал этого и наш Николай Басков, назвавший сам себя «золотым» голосом России.

– А почему же не Дмитрий Хворостовский им заслуженно стал? – я тебя спрошу.

– И это его самооценка, что ли?

– И правдиво ли это его о себе не раз им повторенное мнение?

– И, кто из них, моих современников действительно заслушивает звания этого, чтобы золотым голосом еще, и зваться, и им же отзываться в душе моей, и только моей.

А другой, как Филипп Киркоров и высок, все 199 сантиметров, и богат, и самим Богом, как бы от природы своей нисколько не обижен, а любимой жены никак не заведет, и до сих пор семьи настоящей не создаст. Ну, а любимая его Алла Пугачева и брак в самом Иерусалиме то для бизнеспроекта и для прикрытия г……ы его полной, хоть и двоих детишек от суррогатной матери «родивший»? Затем, и зачем же все это?

И, тот же заболевший и умерший от СПИДа, не менее знаменитый и не менее богатый Нуриев, испытав в юности те лишения и бедность в детстве, всю жизнь боялся её – бедности своей, будучи по-сути уже тогда, когда нам и не снилось дважды, а может и трижды долларовым, тем богатым миллионером… И теперь понятно, что он всю жизнь комплексовал, что он всю жизнь боялся за себя и за своё будущее, поэтому он так страстно танцевал с Фонтеин, но он каждый день танцевал и еще всех своим божественным тем талантом танца так удивлял и многих, даже, до сих пор пластикой своею удивляет, кто и не жил в его Время и в Пространстве удивительного танца его, так как и здесь, кто не видел Алексея Ваямретыла, тот не может разгадать всей загадочности его последнего сотворенного именно им сепукку, когда тебе нет и двадцати пяти, и ты еще желаешь жить, и ты его то свое единственное и только твое сепукку совершаешь, ни о чем другом и не думаешь, только в записочке своей последней, завещая матери сжечь тело его…

– И во имя чего?

– А кто о том что-либо и ведает, и еще что-либо, и скажет именно мне?

И, каждый из них троих ведь, каждый в какой-то мере да и по жизни их комплексует в этой их особой двойной, а то и в тройной их особой земной жизни… Они одновременно и на сцене, и пред людьми, и дома – среди родных, и там в своём повседневном быту, где не надо одевать ту тяжелую рясу самого лучшего, ту рясу самого успешного и даже в чем-то золотого голоска, таким ведь не являясь, как они сами себя и оценивают, а можно ведь быть, как с Богом нашим и Мессией моим, а мы и созданы были таким еще нагими и, естественно, по-земному такими беззащитным, чтобы только он Иисус Христос и чтобы Мессия наш безмолвно взирал на нас, на красоту нашу природную и даже, на естество наше мужское или то их женское, и чтобы взирал он на всех на них, ничего не говоря и ничего не порицая ни в естестве их самих, ни даже в нас, кто так боится взгляда его строго и взгляда его все проникающего, как то невидимое и невесомое нейтрино и всё знающего о нас, как тот божественный изначальный наш бозон Хигса, а не те электрон, протон и позитрон с которых, а мы ранее думали, что мы из них и первоначально созданы…

Так как и их, тех небожителей и, одновременно, актеров разного жанра Время их, и их Пространство, оно так отличается от всего нашего и нашенского, оно только их, а наше оно не только наше, но и нашей семьи, и еще нашего всего сегодняшнего окружения…

И, кто им это внушил, и кто их психолог, и кто же их еще имиджмейкер?

И Миша Прохоров, как и Филя Киркоров такой же ростом и довольно таки не низкий… А вот, счастье его, где же оно? В его ли миллионах или в его миллиардах? И в них ли? И только ли в них? И, нисколько ему ведь я не завидую, так как обладаю и имею, и, слава Богу нашему сыновей двоих, и еще на радость мне внуков двоих и безмерно раз этому земному счастью моему, и, все его хоть в долларах миллиарды не стоят этой моей земной радости, и даже, счастья моего нынешнего, как и тот «Черный», Малевича Казимира Севериновича, его «Черный квадрат» лично для меня и для сродников моих не стоит ведь реально тех 32 миллиона аукционных долларов, а именно, та брата моего Бориса коричневая, наверное полушерстяная, стиранная-перестиранная, на ветру времени и жизни моей чуточку и даже кислородом тем отбеленная, и такая теперь после стирок тех она по настоящему шелковистая гимнастерочка солдатская та его в тысячу и миллион раз лично мне в те мои тринадцать и в те мои четырнадцать лет она мне дороже своим тем её суконным и тем её армейским, особым, еще может быть 1941 года теплом и брата, и ценна она мне еще памятью отца его Левенчук Алексея Андреевича, который будучи стрелком полка №799 и верен воинской присяге 2 апреля 1944 года у станции Вознесенск-3 там под Одессой, от ран скончался и был, погребен в землице черно-пречерной…

Ну, получил Горбачев Михаил Сергеевич свой миллион с небольшим Нобелевской премии за мир… И что тогда?

– А, какой «мир» рядом с ним воцарился на территории бывшего СССР, после его всё, сметающей на своём пути так, называемой политиками и им самим его «перестройки» и даже, после низвержения Ельциным его с креслица того президентского и такого для него, и его жены вожделенного?

– Что же, стало с Великой нашей и моей страной, попранной им так бездарно, и так неумело, закрутившего тот перестроенный вихрь штормовой?

– И то, было похлеще, чем здешний тихоокеанский февральский циклон или шторм беринговоморский, когда все берега замерзают от брызг волнующихся его…

– Пришла ли именно тогда к нам вожделенная для многих демократия? Пришла ли к нам та абсолютная демократия, абсолютная свобода и для кого? Или та полная свобода и чего, и как мы ею сегодня все наслаждаемся? А где она та их полная демократия и абсолюная наша свобода?

– Появилась ли у народа нашего бывшего СССР, вожделенная и долгожданная, и абсолютная его народа свобода, и лично у меня есть ли она сегодня?

– И еще: а возможна ли она та абсолютная свобода в принципе и допускают её все законы политэкономии, философии и еще, социологии?

– А, что это такое полная свобода, когда зарплата у тридцати пяти процентов граждан еще и сегодня намного ниже того их регионального прожиточного минимума? И это ли не их полная свобода быть вот такими еще и бедными?

– И это потому, что они не могут или даже чего-то там не хотят сами или само государство им чего там не додает?

– И, что такое сегодняшний прожиточный минимум? Разве на него именно они, власть имущие и живут или проживают?

– И, что такое цель и результат её, и тот многотрудный путь к нему к тому результату?

– Что такое наш успех?

– Что такое наша слава?

– Что такое наше и нас почитание?

И припоминаю слова Владимира Мономаха, писанные им к Олегу в Киев в том ХIII-ХIV веках:

«…Посмотри брат на отцов наших много ли взяли съ собою, кроме того, что сделаемъ для своей души?..»

– Как написано им современно! А писано-то кажись в 1358 году.

– Как еще и актуально (!) в обществе-то благоденствия и в нашем современном обществе всеобщего потребления много ли взяли съ собою все они кто затеял ту «перестройку» их горбачевскую?

И никто, и никогда не докажет мне иного, хоть и понимаю, что сама наша история, и та недавняя двадцатилетней давности история также не терпит она сослагательного наклонения, как и история Ивана Грозного или самого Великого Петра Первого, Всея Россия Царя по-праву и по-рождению его, тогда и в то Время его…

Но, Китай тому пример.

И ясно, я теперь понимаю не вина самого Маодзедуна в его китайской устойчивости и особой, нынешней динамичности развития государства этого соседнего нам…

– Так сколько за ту горбачевскую Нобелевскую премию его душенёк россиян преданных умерло, если только не брать женушку его Раису Максимовну от инфарктов, от волнения самого общества и от разрушения всех прежних наших устоев, сколько же умерло от преждевременных инсультов в очередях его и им, устроенных и не только за колбасой или за водочкой, да и сколько люду русского скончалось от всех тогдашних волнений наших? —вопрошаю именно теперь я.

– И разве, на эти все мои вопросы, кто-либо и когда-либо нам всем и ответит? – как бы сам себе и отвечаю теперь я.

И, даже жену Раису Сергеевну тот Президент, того СССР не уберег, не сумел он этого. И никакая разгерманская, и никакая разизраильская медицина, не смогут тогда помочь тебе, имей ты хоть сто миллионов сразу, имей ты хоть всё золото партии нашей коммунистической насчитывающий 3 миллиона членом и еще Ч., попранной им так легко и так бездумно.…

И, тогда именно ты, осознав всё, понимаешь ту философскую меру и цены, и самой ценности той самой неодушевленной вещи, всего и даже вся. И, тебя и твоей жены, и даже жизни твоей всю их особую божественную категорийность и ту уникальную бесценность, которую нельзя теми долларами Нобеля его еще мерить, низвергая саму свою Отчизну буквально в бездну, так как в школе и даже в Московском университете почему-то плохо выучил он философию или не сдал какой-то там зачет и не знал один единственный философский нерушимый закон борьбы противоречий, когда в атоме присутствуют и плюс, и минус есть сегодня, и будут завтра, или другого тоже философского закона перехода количества в само качество, а также вечного закона биологического развития отрицания-отрицания, когда мы дети единожды отрицаем своим появлением на Земле родителей своих, а уж наши дети дважды отрицают дедов своих и все то так едино, и еще семьей зовется… И он наш Генсек знай тогда еще со студенческой скамьи изначально все те постулаты еще древними греками составленными, разве возможно таким ему народом еще и руководить, и куда-то там вести его, если только о своей премии Мира и думать будет он, продавшись за тот миллион и еще за сто тысяч долларов.

И в народе не зря и издавна говорят:

– Лес рубят – щепки летят! – и оно то так справедливо и верно, так народная это мудрость.

А, что те щепки, это Ч., что это Человеки, что это инфаркты, что это чьи-то переживания и даже, что это скороспостижные смерти именно тех Ч. и тех наших любимых Человеков.

И снова дуализм. Тот не бедный Нобель, премия за мир, которого теперь всемирно признана и, которая была вручена, и Горбачеву М. С., и еще Бараку Обаме, она на порохе им была сделана, им же изобретенного, и им тогда производимого… И это, тоже весь поистине философский дуализм: его порох и его вечная борьба за Мир, его порох и его премия только его Мира.

Да вот и в древней почти две тысячи лет только что освобожденной Сирийской Пальмире богиня их войны и плодородия Алмед, она в себе соединила и войну, и одновременно плодородие, так как народ её вот именно так и так он двойственно воспринимал в своём сознании и представлял еще.

И я еще как понимаю, что сегодня те миллионы из раздробленных акций, из управления ими та Шведская Академия королевская дает. Но всё же, осадочек в душе моей он ведь ест и не из-за моего понимания всей философии, а из-за понимая всей глубины самого нашего Времени и даже нашего Пространства, даже тогда оно все было тоже едино и цельно, и так спрессовано, что называлось никак иначе как некая сверхплотная незнаемая ранее нами та космическая сингулярность, когда из неё буквально за секунды видимый мною мир со всеми его современными законами и со всеми взаимозависимостями, и даже, со всеми взаимообусловленностями сам родился в далекие от меня времена отстоящие в 13,8 миллиардов лет или даже более. Так как есть еще на душе моей тот осадочек и от богатства семьи Буша старшего, бывшего Президента США, когда знаю и понимаю я, что оно чуточку пахнет затхлостью германских всех концлагерей, когда работники на заводы их именно там брались и у немцев ими за бесцень тогда же покупались…

И тогда в памяти моей, и пред глазами моими и кровь 2 апреля 1944 на станции Вознесенск-3, что под Одессой, и в феврале 1918 года в моих Савинцах на снегу, и пред очима моими та вся та наша красная кровь, поглощающая черно-пречерная землица наша и та квадратная, чуточку только закопченная черной сажей топка, знаемого всеми нами Матхаузена и тогда пред очима моими, тот боснийский «обедненный» уран на землице той славянской, и тогда пред очима моими рукотворный вихрь пламени, невиданной ранее силы 5 августа над Хиросимой и 8 августа над Нагасаки их американского изделия «Малышок» и изделияч их «Толстяк», и пред очима моими наши сверхмощные взрывы и испытания оружия возмездия, так как сама философия нам говори, что сила должна противодействовать силе, а сила воздействия должна быть равна и быть уравновешена силой того нашего противодействия, на Новой Земле в 1961, и все те семипалатинские степи ковыльные выжженные не раз и не два, и сам тот наш такой рукотворный 26 апреля 1986 года Чернобыль, что имеет свой базовый и изначальный корень от всего черного и еще такого пречорного, что землею нашей зовется…

– А затем? – разочарованный спрашиваю я.

– Тогда в памяти моей ничто!? Космический вакуум!!…

– А затем? – хочется все же именно теперь знать мне.

– Полная космическая пустота на миллионы и на миллиарды лет в безмерную глубину его, Космоса моего и только моего! —ответил бы тогда я.

– Та особая космическая черная непознанная нами космическая темнота глубиной на все четырнадцать миллиардов лет!

– Та космическая особая непознанная нами темнота не имеющая никаких границ!

– Та квадратная, трижды и объемно-многомерно квадратная чернота, его Малевича Казимира «Черного квадрата» для самого перестройщика нашего Мишани Горбачева и для его семьи, потерявшей жену, потерявшей мать и бабашуку одновременно, так как то все едино и так оно цельно, да и еще, было при жизни Раисы Максимовны и невероятно гармонично!

И это, ясно я понимаю, и это осознаю я, и всё это ведаю я.

Не раз сам на вскрытии видел тот её съедающий тело изнутри рак и знаю, что это такое клеточно-материальное и еще, что это такое объективное и еще, видимое нами невооруженным глазом… То же и, быстротечный её лимфолейкоз, его раз, запустив и в одном направлении на Земле затем уж не остановить ту экспансию белого кровяного ростка, когда клетки сами заполняют все телесные её пространства, наполняя их и вытесняя иное нужное, и даже разрушая как бы изнутри живое наше пространство…

Рак – это не простой и не зависящий от времени апоптоз клеток, а полная и ранняя старость самой нашей клетки, её то старческое, идущее изнутри шизофреническое клетки нашей помешательство, когда ничто земное не может остановить его неуправляемую и неупорядоченную экспансию в теле нашем… Рак – это еще и наша увядающая старость. Рак – это её клетки моей конец и конец вместе с нею всего организма, всей нашей пульсирующей радостью бытия жизни нашей. Это, как желтый листочек на ветке, где-то там, на кончике его у основания есть новая маленькая, малюсенькая почка, какое-то начало всех начал. Но, пожелтевший листик осенью все равно улетит по ветру и, потоки воздуха, понесут его от самого дерева так далеко, а вот следующей весной, родится абсолютно новая жизнь, веточка зазеленеет, по весне произойдет новое её повторение и во Времени, и даже в Пространстве земном и листочек, но уж новый внове зазеленеет и возрадует меня своей, переливающейся на свету краской особой, жизнеутверждающей, обусловленной новым хлорофиллом, который сам этой же осенью, заиграет радугой всех знаемых мною цветов… Так как и Земля наша будет в иной точке мирового Пространства, и точка наблюдателя того нового зеленого листика но порядок сместится и даже, само моё восприятие того Пространства – оно будет отличным и вовсе иным, так как и сам я состарюсь ровно на год, и энтропия моя снизится буквально на год, а то и более…

И, она его Раиса Максимовна тоже ведь еще, как комплексовала, и, она тогда в Форосе, как еще от страха как осиновый лист осенью трепетала и там, в душе её боялась за него, и понятно не за себя, а за деток своих, за дочек любимых своих, как и все мы, родители невероятно боимся, невероятно дрожим и хлопочем за них, за детей своих и за внуков наших.

И ей, понятно, тогда нисколько не хотелось, чтобы всей семьей, как в 1725 году, как исторический Алексашка Меньшиков, чтобы еще, последовать всем вместе своим семейством по пути Александра Исаевича Солженицына и в такой далекий Казахстан в тот треклятый его Карагандинский ГУЛАГ, а вернее и чуть далее в далёкий солнечный Магадан куда-то на Колымскую трассу его. А она понимала ведь, что Мишенька её, как Президент того, разрушенного им и по его воле СССР, так как во всём сам был виноват, так как философию учил плохо еще со студенчества и не знал её вовсе он. А знала ли она саму философию нашей многогранной жизни! Многое знала она! И, потому-то так еще и страдала она! И потому-то так скоро, и заболела, да и, сгорая от страха враз и умерла, и как свечка на ветру выгорела она о страха своего того внутреннего…

Потому-то, что у нас внутри всё и вся от уравновешенности, и от особой сбалансированности самой нашей нервной системы, способной каждого из нас и к удивлению излечить, и даже, от слова или того же её страха умертвить человека и разрушить его изнутри всего, буквально откуда-то изнутри, заставить и суицид, и всё другое нечеловеческое еще с собою вершить, лишь бы не обесчестить имя своё и чтобы не обесчестить древнее имя семьи своей…

Вся жизнь земная наша зиждется на балансе и на сбалансированности главной системы организма нашего и нервной, и всего гомеостазиса его ею же нервной системой поддерживаемого и регулируемого, и еще как бы воспринимаемого, как некая внутренняя моя неповторимая устойчивая и такая стабильная среда… И когда, то наше восприятие кем-то или чем-то еще и искажается, и когда оно суживается до того суженного и такого у нас туннельного, когда ничего другого и его конца, окромя того древнего нашего страха не видать, то и жизни уже, как бы не быть вовсе…

Профессор из Киева Кавецкий еще до Великой Отечественной войны, как настоящий физиолог и еще опытный онколог эксперименты свои проводил и не раз о них на симпозиумах докладывал: исследователи, руководимые им, брали две собаки из одного выводка (помета), от одной матери и отца одного, даже одного возраста, естественно одного пола и понятно одного веса, размещали их в одинаковых клетках, и уход один за ними и тот же корм давали им, и кормили их одинаково, и сбалансировано, и даже витамины обоим им поровну делили.

Но, только?

Одна собака свою порцию пищи каждый день съедала и всё, полный её покой и умиротворение, а вот другая она, наблюдала за первой и, пыталась съесть свою порцию и, как всегда и ранее следовал, запрограммированный исследователем удар сильного тока после её прикосновения языком к металлической тарелочке и через язык её такие болезненные спазмы, и у неё такой внутренний страх от регулярного или непрограммируемого повторения тех электрических ударов, и еще её внутренний страх остаться, и быть ей голодной. А её металлическая клетка и тарелочка были заранее соединены самим исследователем с источником импульсного тока… И, так повторялось много-много раз на протяжении полумесяца или более. И, уж рычи ты не рычи здесь, ничто и никто тебе не помогут и, когда сам исследователь выключит электрический ток ей естественно не ведомо… И затем, испытатель ток хаотично, выключал и, доступ к пище ей, этой собаке был свободен, как и у первой из них. А уж повторюсь я калорий, витаминов, жиров и углеводов с белками было у них как бы поровну.

Но вот, то у неё внутреннее чувство страха, то её ощущение, неминуемого неупорядоченного по времени удара разрядом тока и даже, наказания её электрическим сильным током, оно убивало её откуда-то изнутри неё самой, так как и объем пищи и её состав были идентичными…

– И, что же? – спросили тогда бы вы меня

– Какие результаты? – повторите вы свой вопрос.

И, волосы у неё высыпались, и стала она плешивой, и непонятные язвы по всему её телу поползли, и в желудке её язвы и не одна, и такая нервозная та стала, чуть ли не хозяина своего не кусает из злости её внутренней.

А в итоге, опухоли по всему её телу, и разные, и из разных тканей у неё…

– А, что же первая из них? – не теряя интереса к беседе спрашиваете Вы.

Та первая собака и шерстка у неё блестящая, и абсолютно гладкая, и такая еще веселая, и игривая, да и общительная с ученым, и кормильцем её…

Вот, и такой простой по исполнению, вот и самый научный его Кавецкого тот предвоенный его опыт, показывающий нам всю изнутри нас, регулирующую и, гармонизирую роль нашей центральной нервной системы, хоть у более низшего от нас существа – собаки, хоть у самого высшего по рангу существа – у человека…

А в памяти моей внове Раиса Максимовна Горбачева и её все страхи, а в памяти моей, тот коллекционер из мая 1945 года, из их Матхаузена, который все те ужасы на себе пережил и только из-за страха постоянного своего все тридцать два миллиона долларов за тот черный квадрат, выложил в их туманном Лондоне на аукционе уважаемом «Sonbis» за тот «Черный квадрат» для кого-то такой он супрематичный, для кого-то он геометрически даже неправильный, а для него, он полностью символичный, когда сочетание черного и белого, показывает нам все земное единство противоречий и весь их дуализм. Так как нет и абсолютно белого, и нет здесь даже абсолютного черного. Так как и здесь Тиличиках моих сажа у котельной, покрывает белый снег и он тот снег тает даже на здешнем на шестидесятой параллели Солнце, а отойди с километр от села нашего и, отраженный свет так режет мои глаза, что и смотреть на тот белый снег мне невозможно. И все это цельно, и все этом так едино. И здешняя сажа, и белый снег, как и в черном его квадрате, в центре черное, а по краям его белое и светлое. А наши ощущения, а наши ассоциации они зависят от нашего понимания и от нашего восприятия мира, и от всех его противоречий и от всех противоположностей, наложенных на само Время и даже на безмерное моё Пространство, вмещающее такие просторы и вмещающего такие пространства, о которых иной и мечтать не может, так как еще ни разу на самолете он даже по России не летал, еще ни разу со своей деревеньки на поезде он не выезжал, а то и за горизонт ближайший он не заглядывал, даже не понимая, что и там есть жизнь, что и там в другом месте есть люди и есть их интересы, есть их страсти и есть их любовь, которая здесь на Камчатке как бы сама по себе, превращается во весь тихоокеанский здешний хомминг, который ни остановить мне и порушить никогда не будет возможно, так как сил ничьих для того здесь на землице нашей не хватит…

И он, этот опыт и, ранее, Павлов Иван Петрович подтверждал и главенство, и еще условность всех наших рефлексов, и всю условность всей нашей жизни её особую на грани условность и, даже материальную предопределенность её нам он не раз показывал. И, мой любимый ученый академик, нейрофизиолог Петр Анохин уже советский нейрофизиолог затем на новой научной доказательной базе, развил их учение по всему по опыту, приобретенному, а может и по рождению нашему, запрограммированному в мозгу нашем, упреждению всех наших действий и упреждению всех наших условных, и даже, безусловных наших генетикой, предопределенных рефлексов.

Так и высокий, из вышесказанных, сначала радуется росту своему, чуть не баскетболист, а уж затем еще так он комплексует, что так непропорционально от природы он создан, и такой вот низкий, посматривая в зеркало и на того высокого, и силикон, куда и не надо бы его гонит себе, и к косметологу незамедлительно идет, что-то подправить и всю жизнь, как и Валерий Леонтьев со своим таким коротким п…….м только, прикрытым блестящей бронзой, полированной пластиночкой, и еще с бриллиантиком в своем пупке он так недоволен всей своей той, как ему кажется непропорциональной внешностью, что и от косметологов шрамов на теле его вовсе теперь не сосчитать, если не брать во внимание так рано к нему пришедший тремор рук его и понимаю, что Паркинсонизм он у него ведь неизбежен и будет довольно таки скоро. И от алкоголя ли он, или от всей нервозной обстановки на концертиках его, или может быть того его органического заболевания, зовущегося паркинсонизмом, когда пирамидальные и экстрапирамидальные сигналы не так и не туда идут, и, когда сам контроль всей центральной нервной системы почему-то изменен у него.

И, эти у кого-то приобретенные, а у кого-то врожденные комплексы, и у того же лилипута, и у этого гиганта высокого они по сути своей ведь идентичные, а то и по сути своей такие одинаковые, давно знаемые учеными и народами эти наши и их Эдиповы, и даже те в чём-то детские Фрейдовские, давно им тем наблюдательным ученым и еще психиатром не раз, описанные и проанализированные.

А вот, мера им должна быть ганнемановская в центамилях или в разведениях в тех его десятичных степенных, и даже в сотенных степенных, а то и в тысячных, а может и в стотысячных, когда и самого вещества в растворе-то уже нет и даже, молекул там его как бы та и не осталось, а только тот раствор память объемную о них, о тех веществах в себе хранит да организму нашему как-то на водной матрице все то передает…

Так вот, исподволь и понемногу требуется их эти свои комплексы эдиповы, а еще фрейдовские комплексы понемногу вытравливать из своего сознания, напряженным каждодневным своим трудом и еще раз, упорным каждодневным трудом…

Только до самозабвения труд способен убрать всё то в нас наносное, удалить всё то ненужное и кем-то или чем-то привнесенное, убрать и даже вытравить его из твоего естества, из твоей повседневности…