Читать книгу Мои философские размышления здесь, на Камчатке. Том 3 - Александр Северодонецкий - Страница 8

Здесь в гостинице живу в номере, и встретил земляка по Тиличикам, Филипп кажись 27 лет. Бывший прапорщик. И вот, стою я у универсама Звездного с сумками, так как руки от тяжести устали, аж четыре их, хоть и небольшие, так как авиаборт в очередной раз отменили и нужно мне весь этот багаж вновь тащить через дорогу эту обратно в гостиничный номер. И читатель думает, что тот еще не оперившийся юнец мне, чтобы помочь из аэропорта мне их донести не пожалеет сил своих, так как и голова моя в сединах и знаю его я так давно.

– Ан нет же!

– А уж это говорит и о его изначальной духовной всей лени, и о настоящем не внимании к уважаемой всеми нами старости нашей и в частности, моей.

И снова, это именно потому, что он мне за обедом говорит он мне на полном серьезе глаголет: я хочу быть ни от кого именно теперь независимым. Чем он несказанно меня удивил и еще он меня же озадачил теми мыслями и желаниями его странными – ни от кого не зависеть.

– Желание его то похвальное.

– А вот философию мою любимую он и не знает, и не любит он её и, естественно, ни на аз не знает он, так как быть в нашем земном миру и здесь на Камчатке еще, и абсолютно независимым, и даже абсолютно свободным, да даже находясь там далеко на килпалинско-хаилинской Тополевке, как это тогда делал сам, знаменитейший из здешних людей нымылан Кирилл Васильевич Килпалин ведь практически и абсолютно невозможно. Потому, что он еще, как зависел от прихода той красной анадромной рыбы по весне, он естественно зависел, будет ли этой зимой здесь в урочище его куропатка и даже прыгающий через кустики его родной зайчик, и не будет ли какой-то у них всех эпизоотии среди той их популяции и даже, он зависел, а будет ли у него хоть какой-то заработок, как у здешнего охотника-промысловика, да и зависел он от заготовительных цен на то его ценное ии даже бесценное меховое сырье, которое он длинными вечерами и выделывает в своём холодном тополёвском домике заглубленном в землю эту богатую златом и еще платиной. Да и он зависел, будет ли мясцо этой умной дичи для пропитания семьи его многочисленной и найдется ли у него в запасе соль чтобы то мясцо еще и сохранить засолив в кадушечке, припрятанной в углу его же домика… Он еще, как зависел и от отсутствия деревянного подрамника, а еще он как зависел от отсутствия прочного холста и даже от отсутствия нужных ему художественных, довольно таки дорогих для него и для каждого творца масляных красок, как еще он и зависел от семейства здешней медведицы бурой камчатской – Умки Большой, которая, что не вечер по осени так и норовила со своими еще несмышлеными Вехом и Олелей все вешала у него с рыбой для них ароматной обобрать, где его почти готовая юкола висела всё лето на здешнем вывенском ветру.… А еще, он также зависел от своей Татьяны, так как душою своею был к ней давно так он платонически привязан и, даже зависел он от того художественного Совета Камчатского областного исторического и художественного музея, кажется так тогда он назывался, музея, который за его уникальную по колориту картину, выставленную в Суздале почти пол года по почте не слали ему те нужные ему 47 рублей и еще какие-то 32 копейки. И он так, раздосадованный в письме своём к той далекой только его Татьяне сетовал, так как куропатки мало, и зайчика этой зимой не так уж много, а он надеялся ружьецо на эти рублики прикупить, да еще новые резиновые сапоги, чтобы ему здесь обновить. А то в старых, все ноги у него каждую весну мокрые. И писал он тогда своим таким каллиграфичным почерком, что больше в долг не будет никому ничего продавать, а сам все картины спрячет в схроне в горе здешней Ледяной.

– И, спрятал он ведь их! – уверен в этом я.

– И, спрятал бы, если бы не те геологи, где и платину они разведали, и про сказочные аметисты от него же они первыми узнали, так как душа его здесь на Тополёвке его на распашку. А там и тогда, и усилий им не надо. Золото, он в горных напластованиях и все пятьдесят или даже двести тонн его здесь.

– Им и ордена, и заслуженный почет им за труды их!

– А ему? – у вас бы переспросил в очередной раз я. – Всего-то, тогдашних 47 рублей и еще 32 копейки за его неповторимой красоты картины те.

И, оказывается, не купи он те резиновые сапоги и тогда, именно на те оставшиеся 47 рублей и 32 копейки, то мы, понимаем, что и простуда, и жизни его нет, его самого в памяти нашей тогда ведь нет, хоть живи ты в Твери и в деревеньке заброшенной в Тверской губернии или живи ты здесь и на его сказочной Тополевке – где и простор для творчества его, и такое для мысли его раздолье.

А мы теперь-то понимаем, что он и я, и даже ты еще как зависим еще и от погоды здешней камчатской, так как вот в субботу 31 января 2015 непогода в Тиличиках и там за тысячу километров, и плюс сто километров такая отменная, а можно сказать и хорошая да ясная погода в Елизово и морозец градусов минус 15°С, а вот в воскресенье, понятно они те пилоты, о которых давным-давно, читая мне Коянто Владимир свой рассказ по их графику не летают, а вот в понедельник 2 февраля 2015 года, начался здесь снежок и даже дождик моросит, и так реконструированную этим летом взлетную полосу этой туманной поволокой заволокло, что ни зги теперь из окна аэропорта не видать. И понятно, в этот день недели все службы елизовские аэропортовские недолго и рядились, и уже в 10 часов 15 минут, объявили по радио отбой по всем местным авиалиниям. А уж другой связи здесь на Камчатке нашей нет и мы еще, как теперь вот зависим от этой такой «капризной» авиации камчатской и погоды нашей камчатской…

– Вот тебе и вся, и та полная наша зависимость, и даже полная его того молодого в 27 лет Филиппа его абсолютная только его вероятно уж точно от нас самих независимость.

– А Гайдар и моложе его, и в свои 18 лет целым полком командовал.

– Да недалеко, как в прошлом году, припоминаю здесь в гостинице с Хаустовым Александром именно со 2 по 12 февраля просидел, и не без пользы для себя, так как никто не отвлекал и я был, как бы все эти дни полностью и абсолютно «свободен» для творчества моего и такой еще как бы я и «независим», и, сложил по главам я, и по структуре книгу почти 469 страниц по бронхиальной астме, и подредактировал на раз её. Вот тебе и та наша зависимость, и даже полная, и абсолютная наша независимость от кого-то, и даже от чего-то.

– Мы живя в материальном мире и на невозможно быть нам в нём же чтобы абсолютно независимым, так как наша телесная материя нуждается в постоянной подпитке энергетикой, а это уже наша та зависимость от столовой и от продуктов всех, а наша душа, хоть я сегодня и отрицаю телевидение, а она нуждается в некоей еще и подпитке душевной, даже в эмоциональной и даже, в этой нашей нравственной и той со стороны даже, бомонда как бы оценочной. Так как вот знакомый мой врач, когда я однокурснику своему принес книгу свою с сыном младшим, писанную не один и не два года «Новые тайны и секреты лекарственных источников тихоокеанских морей и земли Камчатской. (Древние секреты чукчей – оленных людей и береговых коряков)» даже в руки её не взял, не то, чтобы посмотреть пару уникальных по смыслу и по содержанию страниц её или выстраданных мною к ней иллюстраций всех. И это, тот же оценочный жест лично его, тот особый жест отношения его и ко мне, как к человеку и как к коллеге, и как к творцу, и даже, к сыну моему, который его и не знает даже.

А еще, столько есть наших зависимостей и взаимообусловленностей в мире этом таком насыщенном на события и на все наши взаимосвязи.

– Её погоду здешнюю камчатскую мы, как академик Сахаров Андрей, говаривал, не спрогнозируем никак, а чтобы, живя среди людей и еще быть нам абсолютно независимым?

– Вот он игнорирует мои интересы, а его интересы и буду я еще считать для себя важными, и может быть как-то их для меня самого значимыми? – вопрошаю теперь я. – Да, никогда такому не бывать и не будет так! Еще как?

– И от дорог мы как-то зависим и даже от их отсутствия мы часто так же страдаем, куда-то опаздывая, и, понятно зависим мы от погоды здешней камчатской и даже, от всей здешней тихоокеанской, и даже от всех людей: творческие ли они или нет, поддерживают ли они тебя в данный момент или даже нет, завидуют ли они тебе и твоим всем творческим успехам, и всецело ли они увлечены тобой, и всеми твоими идеями, да начинаниями, как и у того Петра Великого и на Руси ведь самого Первого и, может самого прогрессивного, и такого первопроходца, открывавшего нам дверцу в ту и того времени такую просвещенную Европу, которая вот сегодня, а мы от неё теперь тоже зависим и она вся та Европа нам санкции объявила, нам запреты и препоны именно теперь она нам всякие чинит.

И вот, вспоминанию я того Петра Великого, который уже, будучи тяжело больным всё же снарядил сюда большую научную экспедицию, более 400 человек и все они сюда добрались, и не только Европу, но и саму эту землю Камчатку для России они в то время открыли и, застолбили они все землицы эти, что бы мы только сегодня этому радовались да обретали и, приобретали еще, и сегодня, и даже сейчас и ту же красную анадромную рыбу и треску уловистую, и ценную платину и желтое золоте, да никель и много еще чего.

Поэтому, мы даже от своих предшественников не свободны, и от истории нашей Великой тоже мы никак не свободны, так как она нас в себе полностью растворяет и еще, как бы она же нас поглощает, как и весь великий и безмерный, окружающий нас Космос, который одновременно он во мне и он в тебе, как бы отражается, как и вся наша Вселенная, и даже наша нас родившая Галактика, что Млечным Путем в семантике особой и моей зовется…

– И не ты, и не я первым её так назвал.

– И, может быть если я или ты тогда был, то она была бы названа по иному, так же и наша Полярная звезда, которая мерцает в том бездонном небе, где столько еще мириад никем не считанных до меня звезд и звездочек, а уж планет, как наша Земля, разве их кто-либо и сосчитал или сосчитает еще при нашем летоисчислении. И даже они, те звезды там, на небосводе этом, видимом мною абсолютно не свободны, так как есть еще и вся та невидимая нами так называемая всеми физиками черная материя, и даже та только ими звездами теми и ощутимая есть еще и черная энергия, и она невероятной мощности, и она невероятной протяженности бесконечной все гравитационные силы взаимного их притяжения и даже силы взаимного, как у недругов наших, некие внутренние силы взаимного отталкивания, которые действуют на них и влияют на все движение их по самому тому небосводу, который только я может, и вижу, и теперь его ощущаю один я из всей семимиллардной земной Цивилизации, так как я именно теперь так одинок, как и Федор Конюхов в его Тихом океане и как наш знаменитый и неповторимый Кирилл Васильевич Килпалин там на его Тополевке хаилинской. Они те далёкие звезды и те невероятные силы космические все те, да и вся материя вселенская так и таким образом между собой взаимодействуют и так они влияют друг на друга, что ни одна частица в том безмерном Космосе, оказывается абсолютно не вольна делать то, что бы ей сейчас вот так заблагорассудилось бы. Там, оказывается еще действуют такие мощные гравитационные силы, и еще такие мощные действуют притяжения и взаимодействия там действуют, что никакой их внутренней энергии никому не хватит, что бы там, на тех просторах своим веничком и сместить или переместить что-либо, и куда-либо, и даже, в иное место, так как всё давно и даже до нас самих там так всё заранее упорядочено, и, заранее правильно кем-то до нас самих было там миллиарды лет назад расставлено, а тот иной должен иметь такую силу и еще иметь такую мощь, что уж только наш Господь Бог с ним и сравниться может.

– А спрашивается: и кто это мог сделать, если не сила та Великая и сила поистине Божественная, способная, как бы одновременно и жизнь нам дать, и живот наш в один миг легко вот теперь забрать.

– Но это мои эти далёкие философские камчатские рассуждения, что юношество, оно такое вспыльчивое, оно так хочет вырваться из тисков всех земных и человеческих условностей, что полёт уж фантазии их не остановить ни мне, ни даже ни тебе…

– А вот я, так сочувствию твоему ближнему и земляку твоему, даже состраданию чуточку старшему, даже тому сопереживанию, еще как долго надо тех юнцов 27 летних мне и учить, так как ясно я вижу, что парень этот тиличикский Филлип не по годам, а уж очень он да и гонористый, не по годам, а еще такой необоснованно он в себе очень здесь со мною самоуверенный, и даже чуточку, вероятно, в чем-то такой он еще и надменный…

– Но, это его еще жернова жизни, и те тиски жизненных обстоятельств его не тёрли и, как те мельничные каменные жернова зерно еще, как надо между собою не перетирали они в ту жизни мелкую первого помола белую муку. Вот именно всё это, и твердые жернова жизни его и ждут, в ближайшем и в скором будущем, если он и далее будет желать ни от кого не зависеть и будет вот таким как ко мне черствым и таким же вот бездушным. Когда он будет искать себе работу, когда он будет, обдумывать за работой свою и даже всю никчемную жизнь свою долго-предолго в старости её сожалея как бы и осмысливать всю никчемность её.

– А он же, к своим 27 своим годкам даже ни одного курса, ни одного учебного заведения не завершил, хотя жил и работал во Владивостоке, где и Дальневосточный новый Федеральный Университет с иголочки сделан к тому мировому очередному саммиту и мог бы этот юнец, и еще не оперившийся паренек наш, если бы еще и хотел хоть что-то да сам закончить, даже, служа в российской армии, а сейчас есть такая возможность, и служить Родине, и одновременно заочно учиться. Но нужно, иметь то желание там внутри себя, нужно иметь стремление к познанию мира сего, а не к полной своей свободе от всех и вся.

– Как и у Кирилла Килпалина, его неистребимое желание, писать картины и быть людьми знаемым, и так ими узнаваемым. В нём творческое то его художественное начало именно оно не нуждалось в каждодневном подталкивании извне его. Он сам будучи там в его Тополёвке абсолютно свободным от всей нашей Цивилизации он знал, что ему поутру делать, как именно, это делать и даже, в какое время и даже когда ставить ли ему капканы на дичь, натягивать ли на реке сетку для ловли красной рыбы ил даже брать кисть и писать свои картины. И он, картины свои вдохновенные писал, и он сказки удивительные по смыслу и по своей насыщенности переписывал он и даже сочинял он, и еще, словарь нымыланский свой составлял, а еще желал он о зарождении жизни на Земле сам составить книгу как некий великий мыслитель земли этой Камчатской. Да и это ведь у многих в кровушке их. Вот земляк наш Игорь Иванович Сикорский, уехав в начале ХХ века в чуждую для других Америку столько лет там продуктивно творил, оставаясь в душе искони русским, столько летательных неповторимых машин он нам землянам создал, что ему и равных не было в мире во всём. А еще, и книги религиозные, и философские мировоззренческие сам он и не одну писал, а еще он и меценатом был, и даже, христианской веры своей храмы на той американской чужбине на свои деньги он возводил.

– Так не патриот ли он, не споджвижник ли он?

– И это, тоже лень его, – а я говорю и продолжаю я об Филиппе еще таком юном и таком еще не зрелом юнце еще и таком по характеру своему строптивом.

– Ну и что ж? Вывод, какой мой?

– Вот такая сегодня молодежь. Вот такая она сегодня до самовлюбленности ленивая и даже, в чем-то она еще и бесчувственная, и не только соплеменнику сумку помочь поднести ему до гостиницы из аэропорта. Вот такая теперь еще она и бездушная, и, естественно, полагаю, что и в чем-то, да и такая она теперь растет в чем-то там и безнравственная.

– Но это другого раза мой разговор.

– Но вижу я, что нынешняя молодежь теперь, и сейчас, чуточку и не удовлетворенная, и такая свободолюбивая она, полностью как бы еще и не зависимая, но еще такая незрелая, такая еще по-детски она теперь как бы я сказал инфантильная она и при этом, душевно даже до самой боли такая она еще и к другу своему бесчувственная.