Читать книгу Первозданный - Анастасия Савина - Страница 5

Прошло двенадцать часов. «Ковчег-7» не появился. Прошло еще шесть.

На Марсе, в багровой мгле, тридцать семь уцелевших теснились внутри купола «Первозданный». Каждое дыхание было кражей. Каждая капля воды – молитвой. Каждый грамм продовольствия исчезал, как надежда в марсианских песках.

Майор Картер стоял у пульта. Лицо, изборождённое годами и горечью, было маской. Но под ней – тихий ужас, что сжимал горло тугой пружиной.

Сколько ещё? Три цикла регенерации? А если «Ковчег-7»… не придёт?

Он сжал кулаки. Грань между жизнью и смертью здесь была не нитью. Плёнкой. Хрупкой, как лёд на щеке скафандра. Чуть дунь – и порвётся.

Рядом, прислонившись к холодной стене, стояла Ева Реджинальд. Бывший ведущий анестезиолог-реаниматолог из Королевской больницы в Лондоне. Её специализацией была медицина экстремальных сред – подготовка и сопровождение астронавтов для долгих миссий. Она убаюкивала их к гибернации и будила у новых миров, свято веря в безупречность протоколов. Теперь же её мягкий голос и усталый, но тёплый взгляд оставались опорой для колонистов даже в самые беспросветные дни. Она ухаживала за больными – тихо, упорно, словно жрица у забытого алтаря, пытаясь искупить ту, старую веру в стерильность решений.

Но по ночам её изводил один и тот же шёпот: «Виновата. Виновата. Виновата…». Те, кто уснул в марсианской пыли, не давали ей покоя. Особенно молодой пилот Майлз. Она до сих пор чувствовала под пальцами прохладу его кожи, проверяя катетер. «Стабильно по всем параметрам», – сказала она тогда. Эти слова стали эпитафией. Она уложила его спать, доверившись зелёным индикаторам, а разбудить не смогла. Её алгоритмы промолчали о микротрещине в системе, и капсула открылась, чтобы выпустить лишь тихий, чужой холод разлагающегося тела.

Слишком простая и страшная арифметика: она дышит, а они – нет.

Именно Ева была тем слабым, дрожащим светом, который не давал вере угаснуть окончательно.

В углу, склонившись над вскрытой панелью, бился Лиам Чжоу. Вундеркинд-робототехник, на Земле собиравший из хлама дронов, которые мониторили загрязнение океана. Его взяли в миссию не за оценки, а за способность заставить работать что угодно. Его отец, старый докер из Шанхая, гордился им, но на прощание, стиснув зубы, сказал лишь: «Ты там, наверху, не забудь, из какого дерьма мы все вылезли». Теперь, посреди марсианской пыли, это «дерьмо» казалось ему раем. Руки молодого инженера дрожали от истощения, но в глазах горело упрямое, почти лихорадочное пламя.

обрывков кабеля и голого упрямства.

Марсианская зима была тише смерти. На Земле зима – время снов и укрытий. Здесь она была приговором, вынесенным ледяным дыханием космоса. Температура за куполом падала до ста двадцати пяти ниже нуля. Металлокаркас «Первозданного» скрипел и сжимался, будто в предсмертной судороге. Каждый такой стон заставлял содрогаться сердца тридцати семи его обитателей. Этот звук стал частью их быта – привычный, как кашель умирающего.

Внутри не было спасения. «Первозданный» не был городом будущего. Он был жалкой, израненной скорлупой. Основные модули, сцепившись в кольцо, напоминали перекрученный кишечник гигантского металлического зверя. Стены не блестели. Они были изрубцованы царапинами инструментов, шрамами сварки, ржавыми подтёками конденсата.

Освещение – тусклые полосы дрожащего света. Они мигали, будто сомневаясь, стоит ли освещать этот мир.

Запах здесь был особенным: едкая смесь металла, ржавчины, переработанной воды и въевшейся в переборки усталости.

Рециркуляторы работали на пределе. Каждый сбой отзывался истеричным писком тревоги, и люди вздрагивали, словно от выстрела в затылок.

Колонисты ютились в отсеках по пять квадратных метров. На стенах темнели пожелтевшие от радиации снимки небоскрёбы, пляжи, зелёные леса. Теперь эти изображения казались картинками с другой планеты, фантастической и нереальной. Некоторые в уголках фотографий хранили вырезки из последних новостей с Земли: «Великие Пожары охватили Сибирь», «Уровень океана продолжает расти». Их прошлое было не идиллией. Оно было предсмертной агонией дома, который они покинули. И теперь они умирали вдвойне – и за себя, и за него.

Спали, сбившись в тесные узлы тел – не из привязанности, а из ледяного расчёта. Одиночка за ночь терял калории, которые нечем было восполнить. Двое – выживали. Трое – имели шанс проснуться, сохранив подвижность в конечностях. Их сон не был отдыхом. Это была тяжёлая работа по сохранению тепла.

Каждое утро начиналось с одного и того же ритуала: проверки дозиметров. Маленькие экраны показывали не просто цифры, а срок, отмеренный каждому. Радиация просачивалась сквозь обшивку – неумолимая, тихая, вездесущая.

Те, кто слишком часто выходил в шлюз или работал с внешними системами, начинали терять волосы первыми. Они собирали их с подушек молча, с окаменевшими лицами, и сбрасывали в утилизатор – словно пытались стереть улики собственного медленного распада.

Марсианские фермы были насмешкой. Шесть влажных камер под дрожащим светом светодиодов. Лентовидные грядки щетинились скупой, жалкой порослью: истощённая морковь, свёкла, модифицированная микрозелень. И марсианский лишайник – не растение, а сморщенная кожа камня.

В дальнем углу фермерского модуля, за рядами умирающей микрозелени, скрывалось нечто иное. Доктор Келлер, бывший ксенобиолог, сбежавший на Марс от трибунала за неэтичные опыты, ухаживал за своим «Садом». Это не были растения. Это были кристаллы, которые он вытягивал из марсианского реголита, впрыскивая в них органический ил из системы утилизации. Они росли медленно, принимая болезненно-красивые формы.

Один из них, в форме незамкнутой спирали, Келлер звал «Протоколом». Грубый узел в основании – Земля. Идеальная нить, уходящая ввысь – полет. И резкий обрыв в хаотичный веер осколков – Марс. Непредусмотренная переменная. Мы. Это была история болезни всей миссии.

Рядом стояли «Близнецы» – кристалл, раздвоенный на две почти идентичные ветви. По вечерам Келлер садился перед ними с фонариком. Его записи в журнале всё чаще напоминали бред: «Ветвь Альфа пассивна. Отвернулась от света. Возможно, тоскует по земной атмосфере. Ветвь Бета агрессивна. Демонстрирует волю к форме. Вопрос: является ли воля к форме аналогом воли к жизни в неорганической матрице?»

Он населял пустоту призраками невысказанных извинений и той коллеги-биоэтика, что когда-то бросила ему в лицо: «Вы не создаёте жизнь, доктор. Вы создаёте её грустную карикатуру».

В марсианской тишине его «Сад» был актом бунта против логики выживания. Искусством в мире без красоты. Судом над собой в мире, где не осталось судей.

Вода добывалась изо льда. Лиам Чжоу выуживал её бурильным модулем – полумёртвой машиной, с которой он разговаривал, как с живой:

– Ну давай, родная. Ещё один цикл. Пожалуйста. Помнишь, как мы с тобой «Восточный рудник» откапывали? Ты тогда почти захлебнулась пылью, а я тебя откачал. И ты работала. Работай и сейчас.

Одни молились вполголоса. Другие бормотали с тенями прошлого. Третьи не отрывали глаз от иллюминатора, вглядываясь в багровую тьму.

Картер знал: зима ломает не тела. Она ломает дух. И делает это быстро.

Он видел, как Лиам, неделю пытавшийся реанимировать сенсоры, вдруг начал тихо смеяться, глядя на паяльник, а через час сидел, уставившись в стену, безучастный и пустой.

Он слышал, как двое биологов у фермерских модулей, проклиная чахлую зелень, яростно спорили – не о питательных растворах, а о том, какого именно оттенка были вишни в давно погибшем саду одного из них. Их голоса срывались на шёпот, а по щекам катились слёзы – бесполезная трата драгоценной влаги, на которую их тела больше не имели права.

Именно тогда Картер понял окончательно: холод вымораживал не влагу из воздуха. Он вымораживал рассудок.

Ева Реджинальд каждую ночь обходила отсеки, измеряя пульс, незаметно подливая успокоительное тем, кто начинал дрожать не от холода, а от ужаса, въевшегося в кости.

– Нам нужно продержаться всего несколько циклов, – шептала она, и её пальцы по привычке искали на запястье пациента невидимые часы, как делала это в операционной, сверяясь со временем наркоза. Но в её глазах уже не было веры.

И вот – среди скрежета металла и шипения воздуха – он возник. Сигнал. Чистый, устойчивый, неопровержимый.

Тридцать семь человек замерли. И впервые за месяцы по их жилам пробежало что‑то тёплое. Не физическое. Человеческое.

Но Картер, глядя на застывшую в ожидании Еву, думал не о спасении. Он думал о протоколе.

Сигнал был идеален. Слишком идеален для корабля, пробиравшегося сквозь радиационные пояса и пылевые заслоны. Пальцы сами потянулись к панели связи: запросить телеметрию, сверить коды аутентификации. В этом совершенстве ритма была та же бездушная стерильность, что и в пустоте за стеклом.

«А что, если он несёт не груз, а диагноз?» – пронеслось в голове. «Окончательный приговор от цивилизации, которая уже списала нас в расход и теперь просто… закрывает файл?»

На экране пульсировала отметка: «Ковчег‑7» нес спасение.

Картер, глядя на измождённые лица своих людей, видел другое: холодную, безупречную точку, которая летела к ним, чтобы поставить точку.