Читать книгу Лёд зеркального города. Книга 2 - - Страница 10

В Доме утром было тепло. В печи шептал огонь. На столе лежали приготовленные вещи: соль в маленькой плошке, тёмная ткань для металла, мел, узкий платок для горла Алины. Хранитель положил рядом бумагу с короткой схемой – не карту улиц, а намётки мест, где воздух «слушает»: парк, мост, спуск у станции, старая баржа, переулок у Лавки.

– Сегодня – парк, – сказал Корнёв, ворочая в ладони мел. – Там тонкий проход. Один не пойду. Надо «связкой».

– Пойдём связкой, – ответила Марина. – Без геройства. Входим боком, выходим сразу. Не задерживаться, не уговаривать. Мы смотрим, где держится шов. Мы не «работаем с чужим». Мы работаем со своим.

Максим кивнул. Камень Звезды лежал у него в руке. Камень не тёплый и не холодный. Он просто был.

Алина заправила волосы под капюшон. Колокол на груди висел как привычный. Ударов сегодня не планировали больше одного. И тот – только на входе. Она знала: лишние звуки здесь – как лишние двери в пустой квартире. Пользы мала, опасностей много.

Лиза стояла у окна и писала:

Протокол тонкого прохода у парка

Имя – вслух.

Три вдоха – взгляд отвести.

Скрипка – две ноты.

Колокол – один удар.

Камень – на линии.

Два шага внутрь – один назад – выход.

На выходе – молчание, кроме имён.

– Вешать это на двери не будем, – сказала она, закрывая журнал. – Это для нас.

– Для нас, – повторила Марина. – И для воды.

Хранитель подал чай. Пахло терпко.

– Если увидите знак звонаря – не трогайте, – сказал он. – У него свой счёт. Он не любит, когда его исправляют.

– Какие знаки? – спросила Алина.

– Три коротких надреза на железе, – ответил Хранитель. – Или пустое место там, где должен быть знакомый звук. Ты поймёшь.

– Поняла, – сказала Алина.

Они вышли.

Путь к парку лежал дворами. Снег шёл редкими иглами – резал воздух и тут же таял в дыхании. На перекрёстке «белые глаза» не мигали, но стояли как хозяева. Марина вела всех не прямо, а по малой дуге, чтобы свет от глаз не ложился на лицо. Максим прикрывал Марину плечом, когда они проходили под столбами. Лиза записывала время и короткие заметки. Корнёв шёл последним, оглядывался, отмечал мелом те места, где «слушатель» сильнее.

Парк встретил их тихо. Дорожки были утоптаны, лавки покрыты ровным налётом инея. На одном столбе мел Корнёва ещё держался, не смыт, не зацарапан. Это было хорошим знаком.

– Здесь, – сказал он. – Нить идёт от столба к полупрозрачной тени вон там. Не окно. А именно тень. На уровне человеческого роста.

Марина посмотрела боковым зрением. Взгляд на «раз-два-три» и в сторону. Тень стояла ровно. Внутри неё чувствовалось отсутствие звука, как в комнате, где вынесли пианино.

– Работаем, – сказала Марина. – По протоколу.

Они встали в диагональ. Максим поднял камень на ладони, как фонарик, который светит не светом, а знанием, куда не смотреть. Камень показал тонкую линию в воздухе. Лиза отступила на шаг и замолчала. Корнёв держал мел острым концом от себя. Алина приложила ладонь к колоколу и тихо произнесла:

– Алина. Амур.

Марина дала две ноты. Воздух перед ними стал плотнее. Колокол у Алины ответил телу теплом. Она ударила один раз. В тишине не родилось эхо. Значит, вход открыт.

– Два шага, – сказал Максим. – И одна мысль: «выход за спиной».

Они сделали два шага внутрь. На третьем вдохе отвели взгляд. Внутри всё разом изменилось на пол-тона.

Звуки стали короче. Шаги – тише. Цвета – блеклые. Столб с мелом выглядел как столб, но мел на нём стал темнее. Лавка с инеем дала глухой звук, будто дерево меняло породу. Сам парк был таким же – и нет. Здесь тени не были продолжением тел. Они лежали отдельно, как забытые вещи.

– Не смотреть к воде, – напомнила Марина. – Вода здесь другая.

Алина держала колокол ладонью и считала сама себе. Раз. Два. Три. Взгляд – в сторону. Она видела перед собой дорожку, на которой снег лежал ровно, как на чистой бумаге. На снегу были следы – их, только шаги внутри были длиннее, чем они делали. Этот мир всегда тянет на лишний шаг. И это надо знать.

– Камень, – сказал Максим.

Камень поднялся в ладони. Он не светил, но давал тон не-света. Линия «не смотреть» ушла влево. Значит, идти надо правее.

– Видите? – спросил Корнёв, указывая мелом на невысокую железную решётку у цветника. На ней – три коротких надреза. Как когтем.

– Знак, – сказал Хранитель в памяти Марине. – Не трожь.

Марина не тронула. И никто не тронул.

– Замечаете тишину? – тихо спросила Лиза.

Замечали. Но это была не тишина страха. Это была рабочая тишина, как в мастерской до первого удара молотка.

– Хватит, – сказала Марина. – Один шаг назад. Не теряем счёт. Выходим.

Они сделали шаг назад – и тут же шаг ещё. Воздух на границе шевельнулся. Мир стал прежним: влажнее, мягче. Снег на лавке снова начал тихо сипеть от собственного веса. Мел на столбе посветлел.

– Вышли, – сказал Максим.

Алина выдохнула. Колокол на груди расслабился. Он стал лёгким. Она не знала, что в этот момент её лицо стало спокойнее. Она просто стояла и слушала.

– Записываю, – сказала Лиза. – «Парк. Вход – гладко. Внутри: тени лежат отдельно. Решётка – три надреза (знак). Камень – линию даёт. Выход – без отката».

Корнёв присел, черканул мелом знак на снегу – не магию, не слово. Просто треугольник со стрелкой. Это делалось для памяти тела, не для чужих.

– Дальше? – спросил он.

Марина посмотрела на дорогу. Вдалеке – краешек реки. Внутри – тянет. Сила там своя. Но протокол говорит: «два шага внутрь – один назад – выход». Они вышли. Этого хватит на сегодня.

– Возвращаемся, – сказала она.

По дороге к Лавке Хранителя они молчали. Внутри каждого шёл свой счёт. В лицо било морозом. В одном дворе лампа дернулась, но не стала копировать чужой ритм. Значит, Дом и листы Лизы работают.

В лавке пахло знакомо. Чай, старая бумага, металл. Хранитель отложил книгу и посмотрел на их лица по очереди.

– Вошли? – спросил он.

– Вошли и вышли, – сказала Марина. – Видели знак. Три надреза на решётке.

– Это он, – сказал Хранитель. – Звонарь держал проход в парке около трёх зим. Он резал там, где не нужно говорить. Всем не объяснишь. А железу – одно движение, и оно помнит.

– Внутри – тени отдельно, – сказал Максим.

– Это нормально, – ответил Хранитель. – Этот слой не любит быть «как люди». Он любит быть «как вещи». Поэтому наши «имя» и «счёт» ему неприятны. Поэтому они и работают.

Алина стояла с чашкой. Чай был горяч, но не обжигал. Соль в плошке лежала маленьким холмиком.

– По краю колокола – одну крупинку, – сказал Хранитель. – Не больше. Это способ напомнить металлу, что он – круг.

Алина положила соль. Её пальцы работали спокойно. Колокол не звенел. Он принимал.

Лиза открыла журнал:

– Записала всё. Добавлю: перед выходом в парк мы слышали паузу. Она была у Лавки. И после – у столба в первом дворе.

– Пауза – не звук, – сказал Хранитель. – Но и не пустота. Это подготовка. Сегодня они из паузы говорят редко. Завтра – чаще.

– Сегодня вечером – никуда, – сказала Марина. – Дом, дворы, набережная, в парк больше не идём. Нам нужен сон.

– Нужен, – согласился Хранитель. – И нужна ясность: человек с белым шарфом идёт к нам «в мире». В зеркальном слое он тоже будет. Но там у нас правила. А здесь – у него. Поэтому сегодня держим дом.

Максим посмотрел на Марину. Взгляд – короткий, согласие – ясное.

Дневной обход был привычным. Возле рыбного павильона ножи тздавали правильные звуки. На пандусе у аптеки женщина остановилась и прочла лист Лизы. Она вслух повторила: «Если смотришь – считай. Если тянешься – отступи». Её лицо стало светлее.

На спуске к воде кто-то поставил снеговика и воткнул в него две ветки. На ветках лежал тонкий иней, но он не тянул чужой ритм. Просто мороз. Они прошли мимо. Лёд издал короткий звук – как кивок.

У баржи борт был чист – никакой карты, никакого намёка. Алина шла спокойно. Колокол не дёргался. В глазах у неё было больше внимания, чем страха. Максим это заметил и улыбнулся сам себе.

– Стало легче, – сказал он тихо.

– Потому что мы не торопились, – ответила Марина. – Это лучше всего.

Вечером Дом притих, но не засыпал. Люди в нём двигались медленно. Новички сидели на ковре и учились читать короткие листы вслух, не спотыкаясь. Лиза водила карандашом по строкам, исправляла места, где слово тянется сильнее нужного.

– Я уберу «сложные» слова, – сказала она. – Оставлю простые. Чем проще – тем крепче.

– Оставь «имя», «счёт», «три вдоха», – ответила Марина. – Больше ничего и не надо.

В кухне стояли Марина и Максим. Чайник грелся на маленьком огне. Марина откинула волосы, шаль соскользнула на локоть. Максим наклонился, провёл губами по её плечу – медленно, одним движением, без спешки. Она ответила, подалась к нему, их животы коснулись. Руки легли туда, где телу нужно подтверждение: всё здесь, всё своё, всё живое. В этом не было игры. Это был их способ закрепить порядок до ночи. Он поднял её на край стола, она прикусила его губу, он выдохнул. Потом она положила ладонь на его грудь, остановила.

– Дальше – ночью, – сказала она тихо.

– Я дождусь, – ответил он.

Они не смеялись. Они просто стояли и дышали. Потом вернулись к людям.

Ночь пришла без усталых шагов. Она сразу поселилась в комнатах. За дверью кто-то задержался, не решаясь войти. Но не вошёл. Белая нитка на перилах появилась и исчезла.

Алине не спалось. Не потому, что страшно. Потому что внутри была тянущая ясность. Не разговаривать о ней – и есть работа. Она вышла в коридор. Там было темно. Дверь на крыльцо закрыта. Но у двери стоял Максим.

– Дежуришь? – спросила она.

– Да, – ответил он. – Здесь лучше слышно.

– Звонарь сегодня молчит, – сказала она. – Но я его всё равно чувствую. Как пустую башню, у которой есть смысл, даже если в ней ничего не происходит.

– Башня не пуста, – сказал Максим. – Она держит. И ты держишь.

Алина подошла ближе. Его рука нашла её запястье. Пальцы были тёплые. В этот контакт вошёл и колокол. Там, где металл касался ткани, возникла едва заметная дрожь. Она не была звуком. Но она была.

– Я не хочу бояться, – сказала Алина. – Я хочу знать.

– Ты уже знаешь достаточно, – ответил он. – Остальное – дойдёт.

Она кивнула. Они стояли так ещё пару дыханий. Потом Алина ушла спать. Максим остался у двери.

Рассвет не спешил. Когда он пришёл, он принёс с собой мелкий снег и ровную тень от забора. Лиза встала раньше всех, сварила крепкий чай. Марина вышла на крыльцо и вдохнула мороз. Внутри не было тяжести. Было ощущение, что город сам просит идти ещё раз в парк – не в глубину, а пройти рядом, чтобы он видел: мы не боимся, но и не лезем. Это и называется договор.

– Сходим на круг, – сказала она.

– Я с вами, – сказал Корнёв.

– Все вместе, – ответила Марина.

Они стали собираться. Лиза взяла журнал. Алина – платок и колокол. Максим – камень. Хранитель дал им ещё щепоть соли. На пороге раздался звук шагов. Вошёл мальчишка с рынка. Он держал в руках сложенную бумажку.

– Это у нас у лавки повесили, – сказал он. – «Если слышите ребёнка за дверью – не открывайте, попросите имя.» Мама сказала, что это вы. Спасибо.

– Это мы, – ответила Лиза. – Спасибо, что прочитал.

– Я громко прочитал, – сказал мальчишка гордо. – Чтобы все знали.

Он убежал. Они улыбнулись. Иногда всё проще, чем кажется.

Парк встретил их как вчера. Только ветер был тише. Они прошли по своим следам. Следы на снегу совпали. Это добрый знак: мир не «расплылся». Столб с мелом стоял, мел был на месте. Лавка с инеем продолжала держать правильную «тишину дерева». Решётка у цветника – с теми же тремя надрезами. Всё в порядке.

– Здесь всё честно, – сказал Корнёв. – Можно ехать дальше.

Марина не спешила. Она дала одну ноту – не на вход, а как «подтверждение места». В ответ ничто чужое не встало. Только ветер переложил снег на сантиметр.

– Возвращаемся, – сказала она.

Они повернули назад – и тут увидели: у входа в парк стоит человек в белом шарфе. Он не движется. Он смотрит не на них, а на табличку с правилами для велосипедистов. Это был верный приём: не смотреть прямо, чтобы не дать себя считать.

– Работает, – прошептал Максим.

– Не смотри на него, – сказала Марина. – И на шарф – тоже.

Они пошли мимо, не ускоряясь и не замедляясь. Человек не двинулся. Но, когда Алина прошла на шаг дальше, она почувствовала холод у шеи. Будто кто-то смотрит на колокол через ткань. Она прижала платок и произнесла про себя:

– Алина. Амур. Не твоё.

Холод отступил. Человек остался стоять.

– Он ждёт, – сказал Корнёв.

– Пусть ждёт, – ответила Марина.

Вернувшись, они обнаружили у двери Лавки новый знак – тонкую белую полоску на стекле, сдвинутую к самому краю, как «галочку». Хранитель провёл пальцем в воздухе, не касаясь стекла, и полоска исчезла.

– Он отмечает, – сказал он. – Не нас. Дверь. Чтобы потом не искать. Это значит – скоро.

– Мы готовы, – сказала Марина. – Но побережём силы. Сегодня – Дом. Завтра – по ситуации.

Лиза добавила в журнал:

«Кромка зеркала. Вход – минимальный. Внутри – вещная тишина, тени отдельно. Знак звонаря – на решётке. Белый шарф – у входа, не смотрел. Полоска на стекле – снята воздухом. Город читает листы. Дети – помогают.»

Алина закрыла глаза и увидела башню. Сейчас она была дальше. Её не звали. Это было лучше, чем поздний зов.

Она подошла к Максиму. Он поднял на неё глаза. Это была самая важная часть дня.

– Мы дойдём, – сказала она.

– Дойдём, – ответил он.

И город это услышал. Потому что в этот день он держался ровнее. И потому что к вечеру на перилах не было ни одной белой нитки.

Но ночью всё равно кто-то позвонил в дверь. Один раз. Без паузы. Без голоса. И этого хватило, чтобы Дом встал.

– На месте, – сказала Марина.

– На месте, – повторил Максим.

Алина встала в середине коридора. Колокол лежал у неё в ладони. Она не звонила. Она просто держала. Она сказала:

– Я – Алина. Это – Дом.

И за дверью стало тихо. Реально тихо. Не чужая пауза, а наша. И тогда она поняла: завтра они пойдут к воде. И там будет первый быстрый бег. Потому что чужой человек, который сегодня стоял у парковой таблички, завтра сделает шаг. И его шаг не будет звучать так, как шумят шаги горожан. И они это услышат.

Но это – завтра. А сегодня – «кромка зеркала», вход в неё и выход. Сегодня – работа без побед и поражений. Работа, которая держит город.