Читать книгу Лёд зеркального города. Книга 2 - - Страница 4

Дом смотрителей проснулся раньше города. В коридоре тихо скрипели ступени, в комнатах держался тёплый запах дерева и чая. Окна пропускали холодный свет. На стене у входа висел чистый лист. Он ждал новых слов.

Марина вошла первая. Поставила скрипку на стол, расправила ремень. Максим снял перчатки, снял куртку и положил на полку Камень Звезды. Свет внутри камня был тонкий и ровный. Лиза вытащила из шкафа толстую тетрадь в серой обложке, положила на стол, нажала ладонью на обложку, будто давала клятву. На обложке чётко вывела: Журнал сбоев.

– Пишу с первой строки, – сказала она. – «Полночь. Звон без источника. Белая полоска на перилах. Свет выровнен музыкой».

Чернила сразу приняли бумагу и легли сухо. Лиза улыбнулась краешком губ. Журнал «принял».

Сменные вошли без шума. Анна, Корнёв, два новичка, ещё двое из ночной пары. На лицах – след ночи, но глаза ясные. Все встали полукругом.

Марина сняла со стены старую рамку и укрепила на её место новый лист. Слова писала крупно, чтобы их было видно из любой точки зала:

– Слушайте, – сказала она. – Лёд этой зимой – зеркало. Смотришь – открывается шов. На шве нет привычных правил. Там взгляд – это согласие. Там дыхание – это сторож. Если задержаться, шов забирает память. Сначала мелочь: слово, минуту. Потом – часть пути. Мы не отдаём. Мы дышим. Мы отводим глаза. Мы возвращаемся.

Она обернулась к Илье – вчерашнему новичку, которого ночью удержали от кромки.

– Сегодня ты снова посмотришь на воду, – сказала Марина. – Но сначала – попробуй здесь.

На столе стояла широкая чаша с водой. Её привезли поздно вечером, когда снег лёг плотной коркой и улицы затихли. Вода была гладкая, почти стеклянная. Рядом горела свеча. Пламя не играло. Оно стояло ровно, как нитка.

– Тренировка короткая, – сказала Марина. – Три вдоха. На четвёртом – глаза к стене. Если зовёт – говорите вслух. Слова держат. Пары не расходятся.

Анна подошла первой. Положила пальцы на край чаши, склонилась, счёт вела шёпотом. На третьем вдохе отвела взгляд к Марине и кивнула. Воздух рядом с её лицом уплотнился и снова стал обычным.

Илья подошёл следом. На втором вдохе его потянуло глубже – едва ощутимый ток уводил вниз. Он не пошёл. На «три» поднял глаза, выдохнул в сторону и отступил. На виске выступили капли пота. Лиза это заметила, но ничего не сказала. В журнал пошла новая строка: «Утро. Тренировка взгляда. Возврат на третьем вдохе. Музыка держит».

– Если вас цепляет, – сказала Марина, – я верну двумя тонами. Но не испытывайте, шов любит упрямых.

Максим стоял рядом. Смотрел на них спокойно. Его рука легла Марине на плечо на секунду – короткий знак. Он не мешал её голосу, он его удерживал. Марина отметила этот жест, и ей стало теплее.

Корнёв поднял глаза от кружки.

– Ночью у третьего столба на железе была свежая резьба, – сказал он. В сумерках блестит, днём не видно.

– Приняли, – ответила Марина. – Прочитаем у Хранителя.

Лиза дописала: «Резьба на железе. Русло. Видна при сумерках».

Свет скользнул по стеклу. Дом как будто вздохнул. В коридоре зашуршала метла – дежурный подмёл вход, и тишина снова легла ровно.

Марина прошла глазами по лицам.

– Объясню про память, – сказала она. – Взгляд на лёд – это приглашение. Шов берёт в ответ то, чем вы дорожите. Не всё и не сразу. Начинает с малого. Если вас зовёт досмотреть отражение, закрываете глаза, считаете до пяти и называете своё имя. Потом называете имя того, кто рядом. Пара – якорь. Без пары – к кромке не подходим. На руки надеты перчатки или варежки. Вода, лёд, металл – только через ткань.

Света подняла руку.

– А если имя рядом вылетело? – спросила она тихо.

– Тогда говоришь «мы», – сказала Марина. – Это тоже имя. После вернём остальное. Музыка помогает. Речь помогает. Дыхание – главнее.

Она взяла скрипку. Провела смычком коротко. Два тона встали в воздухе ровной скобкой. Пламя свечи не дрогнуло, но прояснилось. У слушающих выровнялся вдох. Даже те, кто молчал, расслабили плечи.

Лиза подняла взгляд на окно.

– В городе появились новые глаза, – сказала она. – На столбах у воды. Белые, холодные. Ночью они учили фонари мигать не в нашу меру. Не городские глаза. Чужие.

– Пусть смотрят, – сказал Максим. – У них нет наших имен. Мы держим ритм.

Марина кивнула.

– Белую полоску на перилах не трогаем, – сказала она. – Если видите – дрожь по коже, холодная ладонь – это она. Отходим, говорим вслух. Маркировать будем после совета у Хранителя. Сейчас нам важнее дыхание и взгляд.

Тренировка продолжилась. Люди подходили к чаше по двое. Одна пара – ещё одна. Сначала – неуверенное дыхание, потом – ровное. На третьем вдохе – лёгкий поворот головы. На выдохе – имя. У кого-то – «Анна», у кого-то – «Корнёв», у кого-то – «мы». Это звучало просто и делало воздух плотнее, как будто стены Дома становились толще.

У одной из новичков слетела с руки варежка. Она чуть коснулась водой кожи. Марина успела перекрыть её ладонь своей рукавицей. Кожа у девчонки побледнела и снова набрала цвет. Глаза её увлажнились.

– Спасибо, – сказала она сипло. – Меня потянуло и стало пусто.

– Пустота не про нас, – ответила Марина. – Возвращайся словом. Скажи, как тебя зовут.

– Света, – прошептала она.

– Слышно, – сказала Марина.

Лиза записала: «Света. Касание водой. Возврат именем». И на полях поставила маленькую точку – это её знак «внимание к рукам». Журнал слушал, как слушает дерево. Страницы чуть прохладили ладонь.

К полудню Дом собрался. Разговоры стали короткими и тёплыми, ароматный запах чая. Снаружи, под окнами, вода лежала неподвижно, но под гладью двигалась тень. Её не было видно, она только меняла дыхание воздуха.

Максим поднёс Марине кружку. Тёплое дно легло ей в ладонь. Он поправил ей шарф, пальцы слегка прошли по шее. Она на выдохе тронула губами его костяшку – быстро и без игры. Тело вспомнило ночь и улыбнулось. Он ответил ей взглядом. Больше они ничего не делали. Это было достаточно.

– Лавка готова нас слышать, – сказал Максим, прислушиваясь. – В воздухе звенит.

Звенело и правда. Словно далеко внизу кто-то провёл пальцем по тонкому металлу. Звук не был громким. Но он легко проходил стены. Он совпал с тем, что Лиза уже написала в первой строке.

– Идём, – сказала Марина. – Журнал – с нами. Остальные – дежурство без кромки. В окна – не смотреть дольше трёх дыханий.

Они надели шарфы, закрыли шеи, спрятали руки в перчатки. Камень лёг Максиму в карман. Скрипка – Марине на спину. Журнал – Лизе под мышку. Дом проводил их тихим щелчком двери.

На улице стояла ровная сухая стужа. Свет был холодный, но не жесткий. По дороге к Лавке они не торопились. Каждый держал в груди счёт. Раз – вдох. Два – вдох. Три – взгляд в сторону. Река была рядом, как живое существо. На третьем столбе у воды белая точка застывала и гасла. Город смотрел на них новыми глазами, но имён не слышал.

Лавка Хранителя была в старом доме с каменным крыльцом. Над дверью – колокольчик. Он висел и молчал. Но воздух вокруг него слегка звенел. Хранитель открыл дверь с внутренней стороны. На его лице было спокойствие. Он посмотрел на скрипку, на журнал в руке Лизы, на карман Максима, где тихо грелся камень.

– Проходите, – сказал он. – Расскажете по порядку. А потом послушаем, что приносит звон.

Они вошли. Дерево в Лавке дышало медленно. Металл на полке блестел неярко. Марина поставила скрипку на табурет. Лиза раскрыла журнал. На чистую страницу лёг крошечный холодок, словно бумага заранее знала слово, которое сейчас появится.

Город слушал. Река держала дыхание. Правило II было живым, как пульс. И в этой тишине Дом смотрителей менял свой порядок – не из страха, а ради памяти, которую нельзя отдавать.

После тренировки воздух в Доме стал гуще и чище. Лиза закрыла «Журнал сбоёв» и постучала карандашом по дате: «первые аномалии зафиксированы». В этот момент с улицы прозвенел тонкий, неуверенный звук металла – не у порога, а из глубины города. Утро 1 января началось с лёгкого звона и шагов к Лавке Хранителя.