Читать книгу Лёд зеркального города. Книга 2 - - Страница 7

Дом встретил их теплом и ясностью. На кухне тихо закипал чайник, в коридоре виднелись следы от валенок, будто ночь не успела стереть порядок. Марина протёрла скрипку мягкой тряпицей, коснулась щекой дерева. Максим сидел у окна, согревал ладонями кружку. Камень Звезды лежал у него на колене, свет внутри был ровный. Лиза листала журнал и останавливалась на каждой строке, будто простукивала пульс города. Алина стояла ближе к двери. Колокол под свитером на груди отозвался теплом, когда она провела по нему пальцами сквозь ткань.

– Сегодня днем к идем реке, – сказала Марина. – Без тех, кто не держит счёт. Работаем быстро и точно. Белых глаз прибавилось. Они смотрят, но не видят. Мы не будем смотреть на них в ответ. Мы настроим ритм и уйдём.

Максим поднял взгляд:

– Корнёв идёт по верхней линии, – сообщил он. – Отмечает только взглядом. Ничего не трогает. Если появятся новые точки, вернётся и скажет. Мы пойдём к мосту и к лестнице. Потом – баржа.

Лиза закрыла тетрадь, положила в сумку:

– Я останусь. Слежу за окнами и дворами вокруг.

Алина кивнула. Она уже знала, что страшно будет не у воды, а после – когда тишина ложится на тело и пытается выдавить из него слово сомнения. Она снова провела пальцем по свитеру, где лежал колокол, и тихо сказала себе: «Я веду». Слова не требовали доказательств. Им достаточно было ровного дыхания.

Улица встретила их светом без теней. Снег был плотный, ноги не проваливались. Город шумел глухо и далеко, как если бы кто-то закрыл руками уши – так проще слышать собственный счёт. На третьем столбе у воды белая точка горела ровно, не мигала. От этого делалось спокойнее, чем прошлой ночью, но спокойствие было сдержанное: ровный свет чужих глаз – не знак дружбы, а знак терпения.

У пролёта моста стояла площадка. Здесь зимой гуляли дети, а весной старики играли в домино. Сейчас никого не было. Марина проверила кромку взглядом, задержала дыхание на два счёта, отвела глаза на третий. Максим чуть развернулся, чтобы прикрыть её от речного блика. Алина встала рядом с водой.

– Имя, – сказала Марина.

– Алина. Амур, – ответила та.

Марина подняла скрипку. Первый тон вышел короткий, чистый. Воздух подтянулся. Второй – ниже и мягче, как шаг к двери без желания войти. Чаша тишины под мостом отозвалась кругом. Белая точка на столбе замерцала и тут же стала прежней – не ярче и не глуше, просто села как надо.

– Считай, – сказал Максим.

– Раз, – проговорила Алина. – Два. Три.

Звук колокола лёг в воздух, как капля. Он не прорезал тишину, он соединился с ней. Круг внизу дошёл до опоры и улёгся. Тень у кромки отступила, будто её попросили освободить место. Камень Максим держал перчаткой; тепло изнутри поднялось, задержалось и ушло.

– Дальше не идём, – сказала Марина. – Здесь всё. На лестницу.

Они шли вдоль верхней дорожки. Река не звала. Но на каждом столбе было новое ощущение: не взгляд, а «слушание». Белые глаза не пытались поймать их внимание. Они ловили их счёт. Марина сдержала естественный порыв – посмотреть, как там зафиксирован свет. Правило внутри неё было выше любопытства.

На лестнице к набережной виднелись следы людей. У перил было место, которое зимой всегда приоткрывалось. Здесь многие останавливались, смотрели на воду, забывались. Марина остановилась на три ступени выше и прислушалась. Деревянные балки внутри давали сухой треск на маленьких температурных перепадах – Дом бы сказал, «кисть прогрелась». Но под треском было ещё одно: лёгкий ровный тон не отсюда, не из дерева. Как пульс места.

– Открывалось утром, – произнесла она. – Закроем.

– Готова, – сказала Алина. Она чувствовала под колоколом свою собственную грудь. Дыхание было ровным. Страх не исчез, он просто перестал командовать.

Марина дала тон – чистый. Второй – с оттенком низкой ноты. Ступени на секунду «выдохнули», и воздух перед ними стал вроде бы легче. Алина послушала пустоту и поняла: круг в воде не пошёл. Он «держался» за невидимую нитку – её не было видно, но тело на неё отозвалось, как отзывается кожа на тонкую волосинку.

– Имя, – напомнил Максим.

– Алина. Амур, – сказала она. – Раз. Два. Три.

Звон был ещё короче, чем у моста. И – точнее. Круг дошёл до нижних перил и улёгся. Белая полоска инея едва проступила на железе и тут же растаяла. На секунду из-за поворота лестницы послышался быстрой шаг – и пропал. Тень, которая стояла у перил не в этом слое, уходить не любила. Но сейчас ушла.

– Принято, – сказала Марина. – Возвращаемся.

Они поднялись на площадку. В это время с верхней дорожки спустился мужчина в шапке с надвинутыми ушами, остановился у перил и вытянул шею к льду. Взгляд его зацепился. Максима передёрнуло. Это был тот момент, когда чужой человек может совершить лишнее движение.

– Эй, – обратился к нему Максим просто. – Скользко. Лучше подальше.

Мужчина моргнул два раза, оторвал взгляд ото льда и вышел обратно на площадку. Он ничего не понял – и ему не надо было понимать. Он ушёл жить свою жизнь в сторону рынка. Этого было достаточно.

– Дом, – сказала Марина тихо. – И к барже – ближе к сумеркам. С белыми глазами сейчас – не спорим.

Наверху их встретил Корнёв. Он повернул голову в сторону столба и показал вниз – под ним аккуратно прятался белый короб. Индикатор не мигал. Горел белым.

– Ночью моргал, – сказал он. – Теперь дышит ровно. Снегом поджал. Мелом отметил, не трогал.

– И правильно, – сказала Марина. – Если он слушает – пусть слушает на пустом месте. Нам нельзя отдавать ему ритм.

Они прошли ещё десяток шагов. Воздух перед одной аркой был странный – на вдохах лёгкий, на выдохах плотнее. Это не был магический знак и не было техничной уловкой. Это была новая привычка города. Такие привычки нужно заносить в память.

– Записать, – сказала Марина Лизе по телефону. – Арка у дома с аптекой. Вдох – легче, выдох – плотнее. Не подпускать новичков. Сегодня вечером – обход не делать.

– Приняла, – ответила Лиза. – В журнал добавлю.

Лавка Хранителя держала их тепло у себя. Металл на полке не блестел, но присутствовал. Хранитель, как всегда, посмотрел на них спокойным взглядом, будто каждый из них – не человек, а рабочая нота, за которую он отвечает.

– Под пролётом – чисто, – сказал Максим. – На лестнице – закрыли. Белый огонь под столбом слушает ритм. Будто ловит задержку.

– Пусть ловит, – сказал Хранитель. – У нас есть право молчать. И не давать лишних звуков.

Алина сняла перчатку и положила колокол на ткань. Её пальцы оставались тёплыми. Она поняла: теперь металл отвечает ей не страхом, а доверчивой тяжестью – как инструмент, который согревается в ладони на репетиции.

– Я всё время боялась, что он поведёт, – сказала она Марине и Хранителю. – Сегодня он слушал меня. Особенно у лестницы. Там было труднее.

– Там всегда труднее, – сказал Хранитель. – Там люди смотрят. И там место любит внимание. Ты всё сделала правильно. Теперь поешь и поспишь час. Дальше – баржа. Там сегодня будет задержка. Но вы справитесь.

Марина посмотрела на Максима. Он понял взгляд и легонько коснулся тыльной стороны её ладони. Касание на секунду соединило их, как соединяют две одинаковые ноты. Потом они отпустили друг друга – не потому, что нельзя, а потому, что надо.

– Час отдыха, – сказала она. – И домой. Потом – сумерки.

Обед был простым. Чай, хлеб, горячий суп. Несколько слов о погоде. Лиза принесла журнал и отдала Марине на подпись листок-выдержку – тот, что надо повесить при входе, чтобы каждый видел:

Если тянет «досмотреть» – глаза закрыть. Имя вслух. Считать до пяти. Отступить. Сообщить командиру.

Лист повесили у двери.

Когда новички ушли в свои комнаты и коридор опустел, у лестницы возникла короткая тень. Это была не «белая» тень. Это была их собственная. Там, за поворотом, всегда не хватало света. Марина остановилась, и Максим остановился вместе с ней. В этом месте близость была работой – тело должно помнить тепло другого тела, если вокруг становится холоднее.

Она подошла к нему, положила ладони ему на плечи, почувствовала, как кожа под тканью отозвалась. Он медленно провёл рукой по её шее, задержался на ключице. Она поднялась на носки и коснулась губами его кожи там, где шея переходит в плечо. Он вдохнул глубже, и этот вдох растёкся по нему, как мягкий огонь. Она улыбнулась:

– Держись за меня.

– Держусь, – ответил он.

Этого хватило, чтобы лишняя жёсткость ушла из их движений. Им не нужен был долгий обмен. Им нужно было напомнить телам: мы вместе, мы – связка, мы – живые.

Сумерки пришли рано. Снег при них кажется темнее, чем днём, а воздух – плотнее. Белые глаза на столбах не разгорались. Они стояли как молчаливые уши. Лиза сообщила: у кинотеатра на стекле изнутри проявились тонкие инеевые риски, как ноты. Марина туда не пошла, слишком много людей. И слишком много зеркал. Настоящая работа – у воды.

Старая баржа была как старая кость города. Зимой она почти не менялась. В этом была её сила – стабильность в окружении перемен. Рядом с баржей в зеркальном слое дело обстояло иначе: там иногда проступала другая баржа – длиннее, ниже, с пустыми трюмами. Если смотреть в упор – можно раствориться. Поэтому они смотрели боковым зрением и держали правило.

– Алина, – сказала Марина. – Здесь ты будешь вести. Я задаю тон. Максим держит линию. На второй тон слушаешь. Если круг не идёт – имя. Если идёт – один удар. И уход.

Алина кивнула. Она положила ладони на колокол поверх ткани. Под пальцами медленно поднялось тепло, как будто от дальнего огня. Она вдохнула. На вдохе немного было страшно. На выдохе – спокойно.

Марина подняла скрипку и дала тон. Он встал перед баржей, второй тон прошёл ниже и шире – как пометка на плане. Вода не отозвалась. Круг не пошёл. На борту баржи тонко и чисто проступила белая линия – чуть заметная, как черта на инеевом стекле.

– Имя, – сказал Максим едва слышно.

– Алина. Амур, – произнесла она. Слова вышли уверенными. Белая линия едва заметно дрогнула, как волосок на свете.

– Раз. Два. Три, – сказала Алина и дала удар.

Звон был очень короткий. Но баржа «слышала». Круг пошёл не сразу, будто его что-то задержало под поверхностью. Потом – раз и пошёл. Дошёл до конца и легонько коснулся троса у причала. Белая линия растаяла, как вода в тепле.

– Держим, – сказала Марина. Она не добавила третий тон. Не понадобилось. Максим повёл плечом и прикрыл их от отражения канала. Камень у него в кармане тонко отозвался теплом – секундой раньше, чем Алина это почувствовала кожей.

Они отступили на шаг. Алина отвела взгляд по правилу – на третий вдох. На четвёртом – к стене. Дальше не пошли.

– Хорошо, – сказал Максим. – Уходим.

На третьем шаге Алина почувствовала, что на них смотрят. Не с воды. Из машины, припаркованной возле набережной. Внутри было темно. На стекле отразился кусок фонаря и чужая белая нить, как тонкая прядь. Взгляд был не человеческий – он был «слушающий». Девушка на мгновение захотела «досмотреть», откуда именно идёт этот слушающий взгляд. И тут же, без сопротивления, закрыла глаза, посчитала до пяти и отвела голову. Правило работало почти без участия ума.

– Видела? – спросил Максим уже после.

– Да, – ответила Марина вместо Алины. – Но не смотрим. Они привыкли, что им дают. Мы не дадим.

Они вернулись в Дом, когда небесный свет почти равнялся со светом окон. Лиза ждала у входа с журналом. Её лицо было спокойным. В этом спокойствии не было равнодушия, а только работа.

– Пока вы были у баржи, в центре поставили ещё три белых глаза, – сказала она. – Не моргают. В одном дворе у подъезда лампа пробовала подстроиться под их задержку. Я записала. Дала ребятам указание не залипать на стекле. Новичкам – читать лист у двери вслух.

Марина кивнула. Заглянула Лизе в глаза – коротко, по-человечески.

– Молодец. Сегодня ты держишь Дом. Это главнее, чем столбы.

Лиза опустила взгляд на журнал, но улыбнулась. Она знала цену словам «держишь Дом». Это было место силы, не хуже кромки.

– Ещё вещь, – сказала Лиза. – Мы с Корнёвым заметили: белые глаза ночью «учат» не только лампы. Они пробуют подстроить счёт шагов на узкой улице. Люди там чаще пропускают один шаг, потом оглядываются. На третий раз – залипают на ледяном блеске на капоте машины. Я попросила дворника посыпать на этой улице песок.

– Правильно, – сказала Марина. – Наша работа – возвращать ритм, не объясняя магию. Песок – это тоже музыка.

Они прошли в гостиную. Дерево стен по привычке уняло лишние звуки и выпустило нужные. Хранитель прислонил трость к углу и прислушался к полу – там всё было ровно. Он одобрительно кивнул сам себе и сел ближе к проходу, чтобы не мешать.

– Сейчас поесть и спать час, – сказала Марина команде. – Потом – короткий ночной круг вокруг Дома. Только свои. Без героизма.

Сон в Доме был короткий, но настоящий. Алина надела домашние носки, натянула плед до плеч. Колокол лежал рядом, на тканевой подложке. Он не звенел. Но дышал с ней. Девушка в полусне вспомнила двор своего детства: зима, мама держит её за левую руку, прабабушка – за правую; у перил они стоят чуть сзади, не у кромки; мама говорит: «Не смотри долго. Считай три. Отводи глаза». И маленькая Алина, ещё не умея объяснить, уже умеет делать: один, два, три – и взгляд уходит на кирпич в стене. Прабабушка улыбается почти незаметно, как умеют старые женщины, научившиеся радоваться молча. Эта память не исчезала. Она была, как кое-что очень нужное в кармане.

Когда Алина проснулась, в комнате было тихо. Она тихо проговорила:

– Я – Алина. Ты – колокол Амура. Мы – связка. Сегодня закрывали. Завтра – услышим ещё.

Слова – не молитва. Слова – якорь.

Ночной круг вокруг Дома был как шёпот. Марина и Максим вышли, ничего не обещая ночи. Снег скрипел мягко. На углу за домом стояла пустая урна; её железо внезапно выдало тонкий холодный звук – не звон, а дыхание. Максим заглянул в глубину двора и кивнул: всё ровно. Марина задержалась возле двери, прислушалась к щели под порогом. Тёплый воздух изнутри не ускользал. Это означало: Дом держит слово. Они вернулись внутрь.

Хранитель уже не спал. Он сидел на табурете у кухни и держал ладони над чашкой с остатками чая.

– Нас слушают, – сказал он просто. – Но имени не дали. Пока это не опасно.

– У двери? – спросила Марина.

– У двери, – подтвердил он. – Шаг был. Но потом тень ушла. В следующий раз возьмёт с собой ветер.

– Мы будем дома, – сказала Марина.

Хранитель кивнул. Больше говорить было не о чем.

Утро началось, как новая строка. В этой строке всё происходило с нужной скоростью. Лиза первая пришла к журналу, открыла его на свежей странице и записала заголовок: «Белые глаза у воды». Под ним – каждую их операцию, каждую деталь без домыслов. Для новеньких она переписала четыре строки крупнее и повесила рядом, чтобы они читали перед выходом:

Белые глаза – не наши.

Не смотреть. Дышать. Считать.

Работа – связкой.

Имя – вслух.

Марина проверила окна и дверные петли. Максим выложил на стол ремень, перчатки, камень чтобы рука повторила знакомый порядок. Алина выпила горячего чая и выпрямила спину. Колокол лежал на ладони, как живая тяжесть. Ей больше не казалось, что звон ведёт её. Ей казалось, что колокол – часть её дыхания.

– Идём? – спросил Максим.

– Идём, – ответила Марина.

– Идём, – сказала Алина.

Они сделали шаг. И город, который дышал рядом, сделал шаг вместе с ними.

Листы Лизы разошлись по подъездам, но фонари на набережной продолжали спотыкаться. Счёт сбивался там, где лёд был ровным, как стекло. Марина сдвинула смычок, Максим поправил ремень с Камнем, и Дом стал тише. «Сегодня – меньше железа, больше воды», – сказала Марина. Глава повела их в шёпот льда.