Читать книгу Тайна в парижской квартире - - Страница 13

СОЛИНИЯ

Мы торгуем обещанием жить долго и счастливо, но не всем сужден такой сказочный конец. Одни не способны, другие не хотят, а третьим и вовся внушили, что они этого недостойны. Задача Ткачихи Заклинаний – распознать, кто есть кто.

– Эсме Руссель, Ведьма в платье

20 июня 1985 г. – Бостон

Я закрываю глаза, делая первый глоток вина. Луи Жадо Жевре-Шамбертен. Моё тайное наслаждение. В нём – шоколад и спелая вишня, меловые нотки на языке, бархатистость при глотке. Вино роскошное и дорогое. Забавно, что именно в Америке я научилась ценить французские вина – у мамы их никогда не водилось в доме. Но я научилась. Возможно, даже чересчур. Зато оно помогает моим рукам. Унимает боль. И… другие муки. Или я просто делаю вид, что помогает.

Сегодняшний день меня потряс. И по причинам, которые я слишком хорошо понимаю, и по тем, что мне неведомы. Гости в моём доме – редкость. Если честно, их не бывает вовсе. Ни ужинов, ни коктейльных вечеринок, ни обедов с друзьями. Друзей у меня нет. Да, я знаю, как это ужасно звучит. Как грустно и жалко. Но я не жажду жалости. Это мой сознательный выбор, сделанный много лет назад. После пожара. Вся моя жизнь, кажется, делится на «до» и «после». Не то чтобы с той ужасной ночи в ней было много особенного. Опять же, мой выбор.

Я и не вспомню, когда в последний раз у меня кто-то был. Год назад? Нет, больше. Разве что на позапрошлое Рождество заглядывали Дэниел с женой. Мне комфортно одной – или я просто привыкла. И всё же я удивилась тому уколу сожаления, что пронзил меня, когда за той девушкой закрылась дверь. Впрочем, сегодня многое меня удивило. Звонок от незнакомца. Пачка старых писем. Платье. Боже мой… платье. Воспоминания, от которых я годами пряталась – даже дольше, чем готова признаться. И вот они настигли меня. Потому что меня нашла Аврора Грант.

Рори – девушка, что воскресила моё прошлое.

Когда она вошла в кондитерскую, на мгновение мне показалось, будто я её знаю. Возможно, одна из клиенток. Или невеста, которой я отказала. В ней было что-то знакомое, какая-то связь, которую я ощутила в тот же миг, как наши взгляды встретились. Но когда она подошла ближе, я поняла: нет, не знаю.

Но я её узнала. Это была я. Или моя тень в её годы. Потерянная. Горюющая. Отчаянно ищущая проблеск в конце очень тёмного туннеля. Она была прекрасна. Острые, красивые черты лица, кожа розово-кремового оттенка. Глаза цвета неба перед грозой – ни голубые, ни серые, а грива медовых волн, что так и норовят упасть на лицо, – ловкий способ спрятаться от мира.

Я понимаю это – нежелание показывать миру свою печаль. Кажется, будто только ты одна обречена судьбой на страдания. Конечно, это не так, но чувствуешь именно так. Весь мир движется вперёд, живёт, мечтает, а ты застыл, навеки застыл в том ужасном мгновении, когда твой мир перестал вращаться и земля ушла из-под ног. Ты существуешь в пустоте, где всё бесконечно и темно, пока свет не становится невыносимым.

Она хотела узнать мою историю, хотела, чтобы я открыла шкатулку тут же, и была разочарована, увидев мой отказ. И всё же она сделала всё, чтобы оказать мне услугу. Я почувствовала себя обязанной удовлетворить часть её любопытства.

В своих вопросах она была деликатна, бережна к моим чувствам. Скорбь рождает особую эмпатию – невидимую нить, что связывает рану с раной. Иначе зачем бы я позволила ей отвезти меня домой? А потом та ужасная история с перчатками, когда я показала ей свои руки.

Я до сих пор помню выражение её лица, когда я их протянула. Нежность, а не жалость. Я готова была её за это поцеловать. А потом, когда её глаза наполнились слезами и она выбежала из дома, мне захотелось броситься вслед, обнять её и дать выплакать своё бедное сердце. В её истории есть грусть. Думаю, очень глубокая. Настолько, что она не смогла её сдержать, хоть и пыталась.

Я не знаю, что пришлось пережить Авроре Грант, что опечалило её так. Знаю лишь, что что-то было. Но она молода. У неё ещё есть время, чтобы вырваться из пустоты. Её галерея станет спасением. Как когда-то магазин стал моим. Мне нравится сама идея – галерея неизвестных художников. И название – «Неслыханное». И сама девушка мне нравится, и её слова о здании – будто оно её ждало. Возможно, это правильно, что её линия жизни начинается там, где моя оборвалась. Судьба подхватила наши нити и сплела их вместе. Пусть неровно, но отныне – неразрывно.

Я допиваю вино и возвращаюсь в кабинет, останавливаясь у стены, увешанной фотографиями в рамках. В последнее время я редко на них смотрю – даже сейчас груз утраты тяжек, – но сегодня, когда Рори была здесь, я ловила себя на том, что смотрю ей через плечо, пытаясь увидеть их её глазами, впервые. Она разглядывала снимок у окна, спрашивая, помню ли я лицо Энсона, и вдруг я увидела наши отражения в стекле рамы. Она смотрела на меня, и на долю секунды Энсон будто бы стоял рядом, его лицо наложилось на её. Я моргнула – и он исчез, оставив в стекле лишь нас двоих. Это была просто игра света и памяти, но в тот миг всё казалось таким реальным, таким поразительно и мучительно реальным.

Коробка с платьем всё ещё стоит на полу, где она её оставила. Я беру её, сажусь в кресло и какое-то время держу на коленях. Мне не нужно заглядывать внутрь. Я знаю, что там: осколки моего прошлого, готовые вонзиться в сердце, словно раненые останки. Напоминания об утраченных счастливых концах. Я думала, они исчезли, канули в тёмное пространство под лестницей, а потом обратились в пепел. Но их эксгумировали, и у меня не осталось выбора, кроме как вспомнить.

Дыхание перехватывает, когда я поднимаю крышку и откидываю салфетку. Платье такое же, каким я его помню, – мерцающее, белоснежное. Я провожу пальцами по бисеру, вспоминая долгие ночи, проведённые за тайным шитьём. Мама никогда бы не одобрила, узнай она. Сочла бы ужасной расточительностью – к тому времени, как я его закончила, во Франции почти не осталось женихов. И всё же я взяла его с собой, уезжая. Потому что всё ещё мечтала о своём счастливом конце. О том дне, когда надену это прекрасное платье с его искусным очарованием и докажу, что мама была не права. Докажу, что ошибались все Руссели. И у меня почти получилось. Но вместо этого я потеряла всё. Слёзы обжигают горло, когда я убираю коробку и гашу свет. Я думала, что готова, но это не так.

Бокал с вином всё ещё в моей руке, пока я иду по коридору в спальню. Я устала, голова раскалывается. Я забыла, как шумны бывают люди и сколько сил они отнимают. Мысли сами возвращаются к пластиковому флакону на тумбочке – рецепт, который выписал один из врачей при выписке, чтобы заглушить боль. Я перестала их принимать через неделю. От них была одна тяжесть. Но флакон всё тут, как страховка на случай, если ночи станут слишком длинными, а дни – слишком пустыми. Время от времени я о них думаю. Иногда даже высыпаю таблетки на ладонь, представляя, как глотаю все разом. Конечно, я этого не сделаю. Сегодня у меня другие мысли.

Я раздеваюсь в темноте и ложусь в постель, мысли снова уплывают к Рори. Если бы я читала её, как учила мама, что бы я увидела? С ней, думаю, было бы легко. В этом она похожа на меня – или на ту, какой я была когда-то. Открытая миру. Мама меня за это ругала. Говорила, я не умею ничего скрывать, что всё написано у меня на лице.

Когда-то это была правда, но с годами я научилась скрывать многое от мира. И от себя самой, наверное. Боль закаляет, каждое новое разбитое сердце наращивает новый слой защиты, словно перламутр на жемчужине, пока нам не начинает казаться, будто мы стали неуязвимы – ни для настоящего, ни для прошлого.

Как же мы глупы, веря в это.