Читать книгу Тайна в парижской квартире - - Страница 7

СОЛИН

Распятие на шее и магический чарм в кармане могут отпугнуть охотников на ведьм, но они бесполезны против нацистов.

– Эсме Руссель, Ведьма в платье

17 сентября 1939 г. – Париж

Приближается время закрытия, я убираюсь в мастерской, жалуясь на рулоны ткани, что скопились по углам, и тут швейная машинка мамы замолкает.

– Придёт время, – серьёзно говорит она, – когда нам понадобится нечто большее, чем мука и сахар, чтобы выжить.

Моя мать никогда не была склонна к драматизму. Она – женщина, живущая в прохладе и сдержанности, у неё нет времени на театральность, поэтому это мрачное предсказание, свалившееся как гром среди ясного неба, застаёт меня врасплох.

Я моргаю.

– Кто что-то говорил о муке?

Она протягивает руку, выключает радио, затем складывает руки на коленях.

– Мне пора сказать тебе несколько слов, Солин, и я хочу, чтобы ты выслушала.

Одного этого достаточно, чтобы насторожиться. Maman не болтлива, разве что когда указывает на неровный подол или неказистый узор. Но война всё меняет. У меня сжимается живот, когда я встречаюсь с её глазами, такими же тёмными, как мои собственные, с бахромой чёрных ресниц, которые внезапно и необъяснимо наполняются слезами.

Она указывает на пустой стул у своего рабочего стола.

– Садись рядом со мной и послушай.

Её слёзы, такие редкие, пугают меня.

– Что такое?

– Грядут перемены, – начинает она. – Тёмные времена, которые станут испытанием для всех нас. Даже сейчас дуют ветры.

Она перебирает пальцами золотое распятие, которое теперь носит каждый день – новая привычка, как и гранатовые чётки в кармане фартука, к которым она рассеянно прикасается, когда руки свободны.

Да, Maman носит чётки. И носит распятие. Для таких, как мы, не редкость исповедовать смесь католицизма и «магии духов». Она не ходит на мессу и не исповедуется, но время от времени заходит в церковь поставить свечку – как своего рода защиту от несчастий.

Возможно, это отголосок ранних дней церкви, когда наши праздники вписывали в христианский календарь, пытаясь загнать таких женщин, как мы, в лоно истинной веры. Или пережиток тех самых тёмных времён, когда не-католика могли привязать к столбу и сжечь. Как бы то ни было, многие одарённые во Франции и поныне балансируют на грани между святыми и духами. Особенно женщины.

Наш пол всегда был источником проблем для власть имущих, ведь мы видим и знаем. А теперь ещё и мама что-то знает. Поэтому я сижу тихо и жду.

– Опять немцы, – резко говорит она, возвращаясь к разговору. – Во главе стоит un fou – безумец с тенью на душе. Он заберёт всё. А что не сможет взять – уничтожит.

Она замолкает, кладя руку мне на плечо.

– Ты должна быть готова, Так-Так.

Она редко прикасается ко мне. И никогда не называет меня Так-Так. Это ласковое прозвище придумала тётя Лилу, и оно всегда действовало маме на нервы. Её внезапная нежность пробирает меня до дрожи.

– Откуда ты знаешь?

– Я уже это пережила. И не так давно. И вот оно снова наступает.

Она крепко зажмуривается, словно пытаясь стереть эти образы.

– Эта война будет не мелочью. Это варварство, которого мир ещё не видывал, а потому и не разглядит.

Она поднимает голову, её взгляд прикован к моему лицу.

– Тебе нужно быть сильной, ma fille. И осторожной.

Она внезапно бледнеет, её тёмные глаза, словно бусинки, твердеют, заставляя меня смотреть в них. Как я могла не заметить, как её лицо заострилось, как истончились её некогда пухлые губы? Она напугана, а я никогда не видела её испуганной.

Она что-то недоговаривает, что-то, что пугает её больше, чем сама война. И мне внезапно становится страшно.

– Когда, мама?

Её взгляд неподвижен, и впервые за всю мою память её эмоции не скрыты. Страх. Печаль. И безмолвное извинение. И вдруг я понимаю, что она не договаривает, и что я сама не позволяла себе увидеть до сих пор. Впалые щёки и тени под глазами, кашель, что я порой слышу по ночам. Мама больна, и скоро её не станет.